Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.veresaev.net.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Андрей Лещенко. Желаем Вам приятного чтения!

   II. В СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ
   
   
   В ПЕТЕРБУРГЕ
   
   Определился я в Петербургский университет на историко-филологический факультет. В Петербург мы, вместе с братом Мишею, выехали в середине августа 1884 года. Миша уже два года был в Горном институте. Лекции у него начинались только в сентябре, но его отправляли со мною раньше, чтобы мне в первый раз не ехать одному.
   Любы Конопацкой мне больше не удалось видеть. Они были все на даче. Накануне нашего отъезда мама заказала в церкви Петра и Павла напутственный молебен. И горячо молилась, все время стоя на коленях, устремив на образ светившиеся внутренним светом, полные слез глаза, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи. Я знал, о чем так горячо молилась мама, отчего так волновался все время папа: как бы я в Петербурге не подпал под влияние нигилистов-революционеров и не испортил себе будущего.
   Потом, после всенощной и молебна, мы с сестрами и пришедшими черными Смидовичами долго сидели в саду, в синей августовской темноте, пахнувшей коричневыми яблоками, пели хором. Особенно одна песня помнится:
   
   Не уезжай, голубчик мой,
   Не покидай поля родные.
   Тебя там встретят люди злые
   И скажут: "Ты для нас чужой".
   
   Юля при этом грустно смотрела, а у Мани и Инны горели глаза: с каким бы восторгом они вместе со мною покинули "родные поля" и поехали в неизвестную даль, какие бы там ни оказались злые люди!
   Уехали мы с вареньем, пирогами, окороком ветчины. Две бессонных ночи в густо набитом вагоне третьего класса, где возможно было только дремать сидя. Утром в лиловой мгле дымных пригородов затемнел под солнцем непрерывный лес фабричных труб. Николаевский вокзал. И этот особенный, дымный и влажный запах Петербурга.
   Наняли комнату в два окна на Васильевском острове, на углу 12-й линии и Среднего проспекта, в двухэтажном флигельке в глубине двора. Хозяйка - полная старуха с румяными, как крымские яблоки, щеками. И муж у нее - повар Андрей, маленький старичок с белыми усами. Он обычно сидел в темной прихожей и курил трубку, - курить в комнате жена не позволяла.
   Университет. Бесконечно длинное, с полверсты, узкое здание. Концом своим упирается в набережную Невы, а широким трехэтажным фасадом выходит на Университетскую линию. Внутри такой же бесконечный, во всю длину здания, коридор, с рядом бесчисленных окон. По коридору движется шумная, разнообразно одетая студенческая толпа (формы тогда еще не было). И сквозь толпу пробираются на свои лекции профессора, - знаменитый Менделеев с чудовищно-огромной головой и золотистыми, как у льва, волосами до плеч; чернокудрявый, с толстыми губами, Александр Веселовский; прямо держащийся Градовский; высокий и сухой, с маленькою головкою, Сергеевич.
   Огромные аудитории физико-математического и юридического факультетов, маленькие аудитории нашего, историко-филологического.
   В актовом зале ректор Иван Ефимович Андреевский сказал молодым студентам речь. Невысокий, седенький. Простирал руки к студентам, как будто хотел их всех обнять, и убеждал заниматься одною только наукою. И говорил:
   - Не ломать и разрушать - призвание университетских деятелей, а творить и действовать. Не разрушение власти их задача, а уважение порядка и власти!
   Я стал усердно слушать лекции, какие полагались на первом курсе: древнюю историю, логику, общее языкознание, русскую историю. Кроме того, много было обязательных лекций по древним языкам. Это свалилось на поступивших совершенно неожиданно, вместе с только что опубликованным новым университетским уставом 1864 года. Раньше на историко-филологическом факультете было три отделения: словесное, историческое и классическое. Теперь оставлено было только два, - словесное и историческое, но на обоих преобладающее число лекции и практических занятий было отдано классическим языкам, которые стали обязательными для слушателей всех отделений. Многие студенты, когда узнали об этом, немедленно перевелись на юридический факультет: поступали они с целью изучить литературу или историю, а вовсе не классические языки, достаточно набившие оскомину и в гимназии. Из лиц, впоследствии получивших известность, перевелись с нашего курса В. В. Водовозов, Вл. А. Поссе, С. Н. Сыромятников, писавший впоследствии в "Новом времени" талантливые и кокетливые фельетоны за подписью "Сигма".
   Характерную фигуру представлял этот Сыромятников. Очень тоненький, с небольшой, воробьиной головкой, одетый по всем правилам моды: кургузый пиджачок, бросающийся в глаза яркий галстук, по моде загнутые кверху длиннейшие концы ботинок. Вид был весьма хлыщеватый и хвастливый. Впоследствии, в своих фельетонах, он любил рассказывать: "Когда я был в Англии, то мне говорил Стад...", или: "Когда я был а Персии, то мне говорил персидский шах..." Студентом он еще не имел таких высоких знакомств, довольствовался более скромными и рассказывал, стараясь, чтобы все кругом слышали: "Когда я был у профессора Батюшкова, то он мне говорил..."
   Уж три недели я жил в Петербурге. Когда я сюда ехал, мне представлялось: сейчас же попаду в веселую, кипучую жизнь, будут сходки, кружки, жизнь забурлит, как самовар, полный доверху углей.
   Но ничего этою не было. Были случайные, разрозненные знакомства с товарищами, соседями по слушанию лекций. Я вообще схожусь с людьми трудно и туго, а тут мое положение было особенно неблагоприятное. Большинство студентов первое время держалось земляческими группами, я же из туляков был в Петербургском университете один. Все остальные поступили в Московский. Было грустно и одиноко.
   Я слушал лекции, усердно записывал их. Ходил в Публичную библиотеку и там читал книги, рекомендованные профессорами. Читал "Нестора" Шлецера, "Grundriss der Sprachwissenschaft" ("Основы языкознания" (нем.).) Фридриха Мюллера, "О происхождении славянских письмен" Бодянского.
   
   В дневнике я писал:
   
   Первые впечатления уже улеглись. Петербург больше не интересует. Поэзия как-то на ум нейдет. Единственное занятие теперь - наука. И правда, углубляешься в нее все дни по уши. Читаешь и дома, и в университете, и в Публичной библиотеке. А между тем - счастлив ли я? Может ли самое усидчивое, усердное занятие наукою осчастливить юношу? На это-мужество, старость, где другое ничего не тянет, но теперь... Развлечений нет никаких, так как пет денег... В театр ходить можно самое большее, что раз в месяц. Уже теперь начинаешь жить только надеждой на рождество.
   
   А годы проходят, всё лучшие годы...
   
   Эх, заплакал бы, если бы не стыдно! Завтра воскресенье. Туле теперь идет всенощная... В церкви Конопацкие... А я тут за тысячу верст сижу, - и в ум ничего нейдет. Да! Даже и молодость часто - самая скверная и глупая шутка. Вдали мелькнет только чудный призрак - и исчезнет навеки... Навеки! Да ведь если каждая счастливая минута таит сама в себе горькое разочарование, то на что мне счастье?
   
   Особенно именно по субботам меня брала тоска, когда представлялась наша тихая церковь Петра и Павла, мерцающие в темноте восковые свечи - и Конопацкие. Очень тут тяготило и вообще полное отсутствие женского общества.
   
   —
   
   О моих впечатлениях от Петербурга, от профессоров и первых лекций я подробно написал домой. В ответном письме папа просил меня сообщать ему содержание лекций, которые я буду слушать, и писал:
   
   Может быть, мне припомнятся и мои студенческие годы, и я на минуту помолодею, унесясь мечтою и далекое прошлое. Да, хорошее то было время, когда можно было, не будучи причастным никаким мирским заботам, знать одну обязанность - изучать науку, одни знакомства, - основанные на сочувствии к тем высоким идеалам, которые lagra manu (Щедрою рукой (лат.)) рисовали нам в то время Грановский, Кудрявцев и др. Под влиянием постоянных бесед и споров о самых разнообразных научных предметах нам и в голову не приходило касаться каких-нибудь политических или социальных текущих дел, и это, действительно, несовместимо с наукою. Для обсуждения таких вопросов нужно быть уже человеком практическим, нужно много видеть, много знать, много самому испытать, чтобы правильно, не односторонне судить, - а где же возможность этого правильного суждения, когда не выработано еще свое собственное миросозерцание, когда не приобретена еще твердая научная подготовка! Вот почему magnopere te hortor, mi fili (очень тебя убеждаю, сын мой! (Прим. В. Вересаева.)) - не уклоняйся в новой твоей жизни от чистого научного пути! Дорожи золотыми годами молодости для выработки в себе того чистого, высокого идеала, того нелицеприятного отношения к правде, пример которого ты найдешь только в науке, в ее правде, в ее нелицеприятных приговорах!.. Цветите же и благоухайте, пока весна, но только благоухайте! Время забот, борьбы и страданий - впереди!
   
   Вскоре в Киевском университете вспыхнули студенческие беспорядки. По этому поводу папа в следующем письме писал:
   
   Ты, вероятно, слышал уже несчастную киевскую студенческую историю? Вероятно, как всегда, многие поплатятся за свою глупость исключением из университета, и так же вероятно, что исключенные разъедутся по университетским городам и будут возбуждать и других студентов к подражанию своей глупости. Я надеюсь, дорогой Виця, что ты будешь помнить как последнюю речь вашего милого ректора, так и мое последнее письмо к тебе и будешь сторониться всяких сходок и манифестаций; ты будешь помнить, что все твое будущее в твоих руках.
   
   И еще через несколько дней он писал:
   
   Видишь, я был прав, когда писал тебе, что киевские беспорядки непременно отзовутся и в других университетах. В Москве студентов загнали, как стадо баранов; слава богу, что в этом загнанном стаде оказалось только 70 студентов (только!! Разве это мало?). Вот почему у меня душа не на месте за вас, хотя, правду говоря, не имею оснований заподозревать, чтобы вы могли пойти на такую глупость.
   
   —
   
   Выбрал два самых лучших своих стихотворения и понес в редакцию "Нивы", на Большой Морской. Вошел. У конторки сидит господин средних лет. Я покраснел, сердце затрепыхалось; подошел и дрожащею рукою протянул листок.
   Он взял, пренебрежительно заглянул в листок.
   - Это что, стихи? У нас их, знаете, мало печатают. Оставьте, пожалуй. Может быть, увидите напечатанными. Только навряд ли. Но если хотите, оставьте.
   А сам протягивает мне листок обратно. Я взял и вышел. Когда шел через Николаевский мост, - скомкал листок и бросил через перила в Неву.
   
   —
   
   На лекции разговорился и познакомился со студентом однокурсником. Нарыжный-Приходько, Павел Тимофеевич. Украинец, из новгород-северской гимназии. Кудлатая голова, очки, крупные губы, на плечах плед, ходит вразвалку - самый настоящий студент. Мне приятно было ходить с ним по улицам: вот если бы Конопацкие или сестры увидели, с какими настоящими студентами я вожу компанию. Я и сам перестал стричь волосы и с нетерпением ждал, когда они волной лягут мне на плечи.
   Нарыжный-Приходько очень много читал, много делал разных выписок. В каморке его всегда горою были навалены книги самого разного содержания. Парень был очень добродушный и уютный, всегда носился с каким-нибудь проектом. Сейчас он мечтал устроить в родном своем Новгород-Севереске городскую общедоступную библиотеку.
   Потом в университетском буфете, за стаканом чая, разговорился с одним студентом-юристом, - он мне мало понравился. Невысокого роста, худощавый, одет довольно изящно; всего больше бросались в глаза темные, почти черные очки, в которые насмешливо глядели глаза с красными, опухшими веками. Губы поджатые, умные, лицо угреватое.
   Он стал со мною здороваться. Подходил в буфете, радушно глядя, садился рядом, спрашивал стакан чаю. Я чувствовал, что чем-то ему нравлюсь. Звали его Печерников, Леонид Александрович, был он из ташкентской гимназии. В моей петербургской студенческой жизни, в моем развитии и в отношении моем к жизни он сыграл очень большую роль, - не знаю до сих пор, полезную или вредную. Во всяком случае, много наивного и сантиментального, многое из "маменькиного сынка" и "пай-мальчика" слетело с меня под его влиянием.
   Очень скоро я заметил, что он много умнее меня, в спорах более гибок, остроумен и находчив. У меня всегда было так: я не скоро замечаю, что такой-то человек более неумен, чем я, долго его считаю одинаковым себе; но сразу, но какому-нибудь проявившемуся превосходству надо мною, заключаю, что человек выше меня, умнее, и я долго считаю его неодинаковым себе.
   Печерников встретил у меня Нарыжного-Приходько, определил его себе в пять минут и сразу поставил его в моих глазах на соответственное место. Со своим украинским выговором Нарыжный говорил о том, что необходима у них в Новгород-Северске учредить библиотеку.
   - А почему необходимо? А вот почему. Шелгунов в своих воспоминаниях... Да! Вот и в "Отечественных записках" за 1873 год... Так вот: верят, что могучею силою обладает печатное слово... Могучею, да! Как это там сказано? Забыл. Погодите, я вам как-нибудь прочту, у меня выписка есть.
   Печерников с изумлением спросил:
   - Неужели так прямо сказано, что могучей силою обладает печатное слово?
   - Та ей же богу так!
   - Какая новая, оригинальная мысль! Пожалуйста, вы мне эту выписочку дайте списать, - оч-чень интересно!
   Глаза за темными очками безудержно хохотали. И уже через десять минут он стал называть Нарыжного "Павло", так что тот обиделся и ответил:
   - Кому Павло, а кому и дяденька!
   
   —
   
   Древнюю историю читал у нас профессор Федор Федорович Соколов. Это была совершенно гротескная, мольеровски-карикатурная фигура ученого-педанта. Большая голова с высоким лбом, землистое лицо, в очки смотрят тусклые, близорукие, как будто ничего крутом не видящие глаза, нижняя губа отвисла, голос шамкающий. А было ему тогда меньше сорока пяти лет. В синем вицмундирном фраке с золотыми пуговицами, он медленно расхаживал по аудитории и читал. Боже мой, что это были за лекции! Никакого основного стержня, никакой руководящей идеи, никаких обобщений. Его интересовали только голые факты сами по себе и особенно - хронология. Подробнейшим образом сообщал нам, что в таком-то году до р. х., как говорит обломок дошедшей надписи, между такими-то двумя греческими городами происходила война; из-за чего началась, сколько времени тянулась и чем кончилась - неизвестно. Но на экзамене нужно было знать, что в таком-то году была война между такими-то городами. Нужно было знать, что в пятом веке жил фракийский царь такой-то, о котором ничего не было известно, кроме того, что он существовал. Нужно было точно знать, сколько кораблей участвовало в Саламинской битве, в каком порядке они стояли и какой именно корабль начал бой.
   Память у Соколова была чудовищная. По пятнадцать, по двадцать минут он без запинки цитировал наизусть по-гречески целый ряд страниц из Геродота или Фукидида. Впоследствии от людей, работавших под руководством Соколова, я слышал про него вот что. Он полагал, что данные по древней истории, дошедшие до нас, столь скудны и ничтожны, что на них нельзя строить решительно ничего, - никаких выводов и никаких обобщений. Был он будто бы большой умница, с огромным, но исключительно разрушительным умом, не способным ни на какое творчество Иногда - бывало это, когда он был выпивши, - Соколов вдруг отбрасывал сознательно проводимую им систему голого сообщения фактов и хронологии, выцветшие глаза загорались насмешливым огоньком, и он начинал:
   - "Патриции", "плебеи"... Господа! До сих пор никто не знает, кто такие были плебеи! Теодор Моммзен говорит...
   Он приводил один за другим взгляды всех выдающихся историков, с чудовищной эрудицией разбивал их впрах и в заключение заявлял удовлетворенно:
   - Вот! Вы теперь сами видите: никто ничего не может сказать достоверного про плебеев.
   Его privatissima (Здесь: факультативные занятия (лат.)), где работали одни его ученики, говорят, были полны захватывающего интереса; там он давал полную волю своей эрудиции и разъедающему скепсису.
   Соколов сильно пил. Был он одинокий, холостой и жил в комнате, которую ему отвел в своей квартире его младший брат, географ А. Ф. Соколов: он имел казенную квартиру в здании Историко-филологического института, рядом с университетом. Однажды предстоял экзамен в Историко-филологическом институте (Ф.Ф. Соколов читал и там древнюю историю). Все собрались. Соколова нет. Инспектор послал к нему на квартиру служителя. Соколов ему приказал:
   - Воротись и скажи инспектору: профессор Федор Соколов пьян и не может прийти на экзамен. Понял? Так и скажи.
   Служитель громогласно так и доложил инспектору. Один мой товарищ-однокурсник, богатый, весело живший молодой человек, рассказывал, что иногда встречает Соколова в очень дорогом тайном притоне; там устраивались афинские ночи, голые посетители танцевали с голыми, очень красивыми девушками, Профессор стоял в дверях, жевал беззубым ртом и, поправляя очки на близоруких глазах, жадно глядел на танцующие пары.
   Был небольшой ресторанчик Кинча на углу Большого проспекта и 1-й линии Васильевского острова. Туда часто заходили по вечерам профессора университета поужинать, выпить бутылку вина или пива. Там любил бывать с учениками профессор Александр Николаевич Веселовский. В книгах своих он печатал только то, в чем был уже непоколебимо убежден, что мог обосновать вполне научно. Между тем особенно интересен и глубок он был как раз в своих интуициях и догадках, раскрывавших широчайшие творческие горизонты; высказывать их в своих книгах и лекциях он Воздерживался. И тут-то вот, "у Кинча", над стаканчиком вина, Веселовский давал себе полную волю, и ученики жадно следили за широкими картинами, которые на их глазах набрасывал гениальный учитель.
   А тут же, в уголочке ресторана, за круглым столиком, в полнейшем одиночестве сидел профессор Ф.Ф. Соколов. Он сидел, наклонившись над столиком, неподвижно смотрел перед собою в очки тусклыми, ничего как будто не видящими глазами и перебирал губами. На краю столика стояла рюмочка с водкой, рядом - блюдечко с мелкими кусочками сахара. Не глядя, Соколов протягивал руку, выпивал рюмку, закусывал сахаром и заставал в прежней позе. Половой бесшумно подходил и снова наполнял рюмку водкою.
   
   —
   
   Михаил Иванович Владиславлев. Профессор философии и психологии. Он у нас на первом курсе читал логику. 3доровенный мужичина с широким, плоским лицом, с раскосыми глазами, глядевшими прочь от носа. Смотрел медведем. Читал бездарно. Мне придется о нем рассказывать впоследствии, когда за крепкую благонадежность его сделали ректором на место смещенного Андреевского.
   
   —
   
   Взошел на кафедру маленький, горбатенький человечек. Черно-седая борода и совсем лысая голова с высоким, крутым лбом. Профессор русской литературы, Орест Федорович Миллер. Он говорил о Византии, о византийском христианстве, о "равноапостольном" византийском императоре Константине Великом. Из-за кафедры видна была одна только голова профессора. Говорил он напыщенным, декламаторским голосом, как провинциальные трагики.
   - И этот-то вот злодей, этот вероломный убийца, с ног до головы обрызганный кровью (он все повышал голос, сделал паузу и закончил трагическим шепотом), был признан православною церковью - святым! (Последнее слово он прошипел чуть слышно.)
   Я с иронией слушал, и мне хотелось, чтоб этот кривляющийся горбун заметил мою ироническую улыбку. Помним! Мы хорошо помним рецензию Добролюбова На магистерскую диссертацию Ореста Миллера "О нравственной стихии в поэзии". Рецензия начиналась так:
   
   Книжонка не стоит серьезного разбора, и мы хотели было промолчать о ней, как молчали мы о "Сонниках", "Оракулах" и т.п. бестолковых изделиях писального мастерства... Ведь, наверное, те, которые не с первой страницы бросят книжонку эту, как бездарную пошлость, - наверное, те не станут читать журнальных критик.
   
   А заканчивалась рецензия обращением к юношам, которых могло бы ввести в соблазн то, что перед ними - магистерская диссертация:
   
   Не верьте, любезные юноши, что нравственность состоит в отречении от своей воли и ума, как силится уверить г. Орест Миллер, и знайте, что, напротив, всякий, кто поступает против внутреннего своего убеждения, есть жалкая дрянь и тряпка, и только напрасно позорит свое существование.
   
   Только постепенно, уже много позднее, мы научились любить и глубоко уважать этого маленького горбуна с напыщенною речью, так заклейменного Добролюбовым.
   Орест Миллер не был крупным ученым и в истории науки имени своего не оставил. Наибольшею известностью пользовалась его книга "Русские писатели после Гоголя", собрание публичных лекций о новых писателях - Тургеневе, Льве Толстом, Достоевском, Гончарове и т. д., - статей журнально-критического типа. Он был страстным почитателем Достоевского, с большим наклоном к старому, чуждающемуся казенщины славянофильству. В то время ходила эпиграмма:
   
   
   Москва, умолкни. Stiller! Stiller! (Тише! Тише! (нем.))
   Здесь Петербург стал Петроград.
   Здесь Гильфердннг, Фрейганг и Миллер
   Дела славянские вершат.
   
   За что его горячо любило и уважало студенчество, это за необычайную отзывчивость на все студенческие горести и невзгоды, за всегдашнюю готовность прийти на помощь решительно всем, чем только мог. Это был святой бессеребренник. Слово "студент" служило для него полной гарантией благородства и порядочности человека. Сколько его на надували, он не становился осторожнее. Нужна ли была кому из студентов книга, материальная помощь, рекомендация - всякий шел к Оресту Миллеру и отказа никогда не встречал. Однажды пришел к нему студент просить денежной помощи, а у самого профессора в это время не было ни рубля. Входит портной, приносит профессору новосшитый, заказанный им фрак. Орест Миллер в восторге всплеснул руками.
   - Вот кстати! Возьмите, коллега, фрак и заложите.
   После больших хлопот и хождений по начальству Оресту Миллеру удалось основать при университете студенческое Научно-литературное общество, где студенты выступали с рефератами на научные и литературные темы. По тому времени подобное общество было явлением совершенно небывалым. Председателем общества был Орест Миллер. Жил он одиноко. Рассказывали, что в молодости он любил девушку, она умерла, и на всю жизнь он остался верным ее памяти и девственником. Осенью 1887 года, после смерти Каткова, Орест Миллер посвятил лекцию резко-отрицательной оценке его деятельности и за это был уволен из университета. Умер от разрыва сердца в 1889 году.
   
   —
   
   Жить было трудно и грустно.
   Получали мы с братом Мишею из дома по двадцать семь рублей в месяц. Приходилось во всем обрезывать себя. Горячую пищу ели раз в день, обедали в кухмистерской. Утром и вечером пили чай с черным хлебом, и ломти его посыпали сверху тертым зеленым сыром. Головки этого сыра в десять копеек хватало надолго. После сытного домашнего стола было с непривычки голодно, в теле все время дрожало чисто физическое раздражение. Очень скоро от обедов в кухмистерской развился обычный студенческий желудочно-кишечный катар: стул был неправильный, а животе появлялись жестокие схватки, изо рта пахло, расположение духа было мрачное.
   И много еще было причин, от которых было тяжело и грустно. Я, например, никак не мог научиться "мыслить". А какой же это студент, если он не умеет мыслить? В Публичной библиотеке иногда приходилось видеть: перед читальным залом, в комнате, где на высоких конторках лежат каталоги, быстро расхаживал студент с длинными черными волосами и черной бородкой; нахмурив брови и заложив руки за спину, он ходил от площадки лестницы и углу между книжными шкафами, - и сразу было видно, что мыслил. Я этого совсем не умел. Пробовал дома ходить так по комнате, заложив руки назад и нахмурив брови, но мысли рассеивались, и ничего не выходило. А между тем я чувствовал: мысли мои все какие-то непродуманные, неустойчивые, и на них нельзя было строить жизнь.
   Это угнетало всего больше. Меня приводило в отчаяние, что я никак не могу выработать себе твердых, прочных убеждений. Все обдумал, все обосновал; услышишь или прочтешь новое возражение, - и взгляды опять начинают колебаться. Раздражала и томила - трудно мне это выразить - никчемность какая-то моих мыслей. Я к ним приходил после долгих размышлений, а потом сам удивлялся, на что мне это нужно было?
   Прочел, например, роман Бертольда Ауэрбаха "Дача на Рейне". Мне он не понравился. Я много Над этим думал и потом записал в дневнике:
   
   Я признаю романы только четырех родов: прагматические, тенденциозные, психо-аналитические и исторические. Под словом "исторический роман" я понимаю совершенно иное, чем все. "Князь Серебряный" - роман прагматический, а не исторический; романы Тургенева - все романы исторические, потому что они способствуют историческому пониманию и изучению известной эпохи. "Война и мир" - не исторический, а психо-аналитический роман. Остальные романы ни к чему. К этим относится а "Дача на Рейне". Тут нет ни глубокого психологического анализа, ни живых людей, ни данных для исторического понимания эпохи, ни даже особенного интереса прагматического хода событий. Поэтому этот роман должен быть отвергнут.
   
   Потом перечитывал такие записи, - и противно было. Как неумно и, главное, - к чему? Так, какое-то плескание водою.
   От споров с товарищами была та же неудовлетворенность. На глупые возражения я возражал глупо, процесс спора заводил в какой-то тупик, и получалось одно раздражение. Только долгим трудом и привычкою дается умение незаметно для противника непрерывно выпрямлять линию спора, не давать ей вихляться и отклоняться в стороны, приходить к решению вопроса, намеченного вначале.
   Падала вера в умственные свои силы и способности, "ядом с этим падала вера в жизнь, в счастье. В душе было темно. Настойчиво приходила мысль о самоубийстве. Я засиживался до поздней ночи, читал и перечитывал "Фауста", Гейне, Байрона. Росло в душе напыщенное кокетливо любующееся собою разочарование. Я смотрелся в зеркало и с удовольствием видел в нем похудевшее, бледное лицо с угрюмою складкою у края губ. И писал в дневнике, наслаждаясь поэтичностью и силою высказываемых чувств:
   
   И умрет студент... И найдут его дневник... И будут дивиться, почему же он был несчастлив?.. Он был не совершенно глуп... У него была семья, любящая, честная, хорошая семья... Он любил, и любовь ярким, лучезарно-небесным светом освещала его жизненный путь... Он любил науку... В часы отдыха он предавался вдохновению - и если не в гениальных, то все же не в совершенно бездарных стихах искренно рисовал треволнения своей жизни... Он был небогат, - ему приходилось часто отказывать себе в театре и в хорошей книге, но он твердо был убежден, что не в деньгах счастье... Он сознавал, что, несмотря на частые, довольно глубокие падения, он не был и не будет подлецом... В разговоре с Гете, Гейне, Тургеневым и Гоголем он забывал все на свете... О. да! Он был счастлив!. . . . . . . . .
   . . . . . . . . . . Он был счастлив?. . . . О, нет! . . . .
   . . . . . . . . . . Бедный, бедный студент!. . . . .Чего же ему было нужно? . . . . . . Чего? . . . . . Счастья!.. Да ведь счастья нет на земле! Что же, он этого знал? . . . . Знал, но - увы! - не хотел верить. . . .
   Он приехал в Петербург с гордыми, орлиными мечтами, весь мир был перед ним открыт, в близком будущем он вдохновенным оком прозревал сияющую, бессмертную славу... И вдруг ему в лицо раздался наглый демонский хохот, полный разъедающего, смертоносного яда... Пораженный ужасом, он отскочил назад... Поднял глаза, - перед ним стояло страшное, отвратительное видение с адскою усмешкою на искривленных устах; оно махнуло рукой... Юноша, рыдая, упал на землю, закрыв лицо руками... Он долго плакал... Когда же, наконец, поднялся, - он испугался самого себя. Прежний детский, беззаботный, доверчивый смех навсегда покинул его запекшиеся уста, и в груди глухим эхом перекатывался знакомый хохот... Розовая повязка навсегда упала с глаз, и подозрительная, угрюмая улыбка тронула его губы... С тех пор он смеялся, - но смеялось одно лицо... В сердце царствовал безотрадный, печальный холод... Он искал теперь не идеалов, - нет! Смерти, смерти искал бедный, разбитый старый ребенок... Он позвал могучую царицу мира... И она пришла... Он последний раз оглянулся назад, сладкие слезы воспоминания засверкали на его исхудавших щеках, - и с замиравшей дрожью он подал руку желанной подруге... Нашел ли он там, чего искал? . . . . Бедный, бедный студент! . . . . .
   . . . . . . . . . .
   
   Такою напыщенною, фальшивою чепухою я с наслаждением заполнял страницы дневника и поливал их самыми искренними слезами жалости к самому себе. Через несколько месяцев я записал в дневнике:
   
   Перечитывая все, написанное в ату пору разочарования, я был поражен содержащеюся в нем глубиною поэтического чувства, которой я и не подозревал за собою; может быть, это - лучшее доказательство, что это было написано искренно и действительно прочувствовано.
   
   —
   
   Лекции я посещал усердно. Ходил в Публичную библиотеку и там читал книги, рекомендованные профессорами, - особенно по русской литературе: я хотел специализироваться в ней. По вечерам, когда Миша ложился спать, я садился за свой стол, курил папиросу за папиросой и в густо накуренной комнате сочинял стихи, читал по-немецки "Фауста" и Гейне и вообще то, что было для себя.
   Из дневника:
   
   7 ноября 1884 года
   
   Сегодня прочел первую статью Писарева о нашей университетской науке, и она заставила меня прийти к тому выводу, что рано еще погружаться мне в выбранную специальность - русскую литературу, что нужна сначала общая подготовка, что прежде чем читать Нестора и "Русскую правду", нужно изучать Шекспира, Гете, Шиллера и т. д., с одной стороны, Гизо, Гервинуса, Ранке, Тьера, Маколея, с другой - нужно познакомиться с политической экономией, изучать новую русскую литературу, - не читать, а изучать, - начиная Белинским с его учениками, затем Писарева, Добролюбова, Чернышевского, - Хомякова, Аксаковых, Самарина (Ю. Ф.); французскую, немецкую, английскую литературу и т. д., - тогда можно будет приняться за Нестора и "Русскую правду".
   
   9 ноябри
   
   Вперед, вперед! В жизнь, в кипучую жизнь! Бросить эту мертвую схоластику, насколько можно, окунуться в водоворот современных интересов, вырабатывать в себе убеждения живые! Наука этому поможет. "Вот почему и говорят, - пишет Писарев, - что наука облагораживает человека. Облагораживают не "знания" (о подлинности летописца Нестора, о действительности прихода варягов и т. д.), "а любовь и стремление к истине, пробуждающиеся в человеке тогда, когда он начинает приобретать знания". А смешно полагать истину в открытии того, кто были Кирилл и Мефодий - греки или славяне.
   
   —
   
   Часто думалось о Конопацких, особенно о Любе. Но и сладости дум о ней примешивалось тревожное чувство страха и неуверенности. Никак сейчас не могу вспомнить, чем оно было вызвано. Простились мы у них на даче очень хорошо, но потом почему-то мне пришло в голову, что между нами все кончено, что Люба полюбила другого. К мрачному в то время и вообще настроению присоединилось еще это подозрение о крушении любви Любы ко мне. Иногда доходил до полного отчаяния: да, там все кончено!
   И я писал:
   
   Город унылый и думы унылые...
   Целую ночь я сегодня не спал.
   Старые образы, образы милые
   Вновь пробудились с чарующей силою,
   Вновь я безумно всю ночь промечтал.
   Нынче проснулся, - досадно и больно.
   Вновь прикоснулась насмешка уж к ним.
   Слезы к глазам приступают невольно,
   Пусто и в мыслях и в сердце... Довольно!
   Сам уж себе становлюсь а смешным.
   
   На именины мои, одиннадцатого ноября, сестра Юля передала мне в письме поздравление с днем ангела от Любы. Всколыхнулись прежние настроения, ожила вера, что не все уже для меня погибло, сладко зашевелились ожидания скорой встречи: на святки мы ехали домой. Все бурливее кипело в душе вдохновение. Писал стихов все больше.
   
   Погоди, товарищ! Снова
   Время прежнее вернется,
   И опять волной широкой
   Песня вольная польется.
   Вновь широкой, полной грудью
   Ты на родине задышишь.
   Вновь чарующие звуки,
   Звуки страсти ты услышишь.
   Вновь звездою лучезарной
   Пред тобой любовь заблещет.
   Сердце, счастье предвкушая,
   Сладко бьется и трепещет.
   Сгинет байронова дума
   На челе твоем суровом,
   И заря здоровой жизни
   Загорится в блеске новом.
   
   —
   
   Дальше из дневника:
   
   16 ноября
   
   Какое великое поле раскидывается перед глазами! Писарев, Писарев! Он указал мне истинное счастье! Перечитывая предыдущие страницы, мне самому теперь смешно и досадно. Если это - необходимое следствие вступления из умственной спячки в царство света и мысли, то я рад, что оно уже прошла. Счастье заключается не в одном сознании исполненного долга и чистой совести. Папа смотрит на счастье с этой точки; может быть, этим счастьем могут довольствоваться пятидесятилетние старики. Сознательное наслаждение жизнью - работать мыслью, насколько хватает сил, не замыкаться в узкую специальность, приобретать всесторонние сведения, работать над собой, не заглушать никаких сомнений, никаких вопросов, пока не добьешься их разрешения, и главное - не падать духом, когда, по мере расширения умственного горизонта, с возрастающими знаниями, видишь, что только все яснее становится сознание, что ничего не знаешь.
   
   19 ноября. Понедельник.
   
   Ну, понравился мне совет Писарева, поспешил приложить к делу - да и сел на мель, так как пересолил. На другой же день я бросился читать Дарвина, Вундта, Менделеева, политическую экономию - да и растерялся. Нет, это так ничего не выйдет. Разве возможно с любовью заниматься в одно и то же время химией, древней историей, политической экономией, физиологией, славянскими наречиями, психологией, греческой грамматикой, философией? Ведь это выйдут одни вершки. По крайней мере не бросаться сразу на десятки предметов.
   
   1 декабря
   
   Как-то недавно здесь, в дневнике, я писал: "я знаю, что прежнего Вити теперь больше уже не будет". Что же! Пожалуй, это правда! Но я подразумевал, что вместо прежнего Вити стал Байрон с кровавой раной в груди, с сумрачной думой на челе. Это, славу богу, очень скоро слетело. Да, я теперь другой. Но не Байрон, а просто не прежний ребенок. Я - мыслящий человек, познавший наслаждения мысли и отказавшийся от титанических требований ранней юности. Теперь я глубоко убежден, что никогда не застрелюсь вследствие "жить наскучило", потому что я нашел цель и счастье жизни - труд. Я понял слова Смайльса: "Все должны трудиться так или иначе, если хотят наслаждаться жизнью как следует". Так много труда, такое широкое поле знаний раскрывается перед глазами, - и чем дальше идешь, тем горизонт все больше и больше расширяется, что, право, нет времени задавать себе неразрешимый вопрос: "Зачем, зачем мне жизнь дана?" И я должен сказать, что этим я обязан Писареву. Писарева не дают молодежи, запрещают его, - а если уж на то пошло, Байрон, Гете и Шиллер принесли мне гораздо больше вреда, может быть, довели бы меня до самоубийства, а Писарев указал мне истинное счастье и путь к нему. "Счастье, говорит он, захватывается и вырабатывается, а не получается в готовом виде из рук благодетеля".
   
   —
   
   Ближе приходило время отъезда в Тулу, радостно представлялись святки, - морозные пальмы на окнах, запах воска от елочных свечей, свежие девичьи лица, задумчиво-страстные звуки вальса.
   И я писал:
   
   Много пробудили
   Грез во мне былых
   Эти переливы
   Звуков удалых,
   Сотен свеч возженных
   Нестерпимый свет,
   Скользко навощенный,
   Блещущий паркет,
   Жаркое дыханье.
   Длинных кос размах,
   Тихая улыбка
   В любящих глазах,
   Груди волнованье,
   Голос молодой,
   Стана трепетанье
   Под моей рукой,
   Бешеного вальса
   Страстная волна,
   Ласковые взоры...
   Все - она, она...
   
   И крепли надежды, что все будет хорошо, что я напрасно мучил себя подозрениями и сомнениями. И еще я писал:
   
   Что-то мне сулит свиданье, -
   Счастье? Горе?
   Вновь ли светлые мечтанья?
   Слез ли море?
   Как мне знать? Но отчего же
   С чудной силой
   Шепчет мне одно и то же
   Голос милый:
   Странен был мой страх напрасный,
   Глупы слезы.
   Вновь рассвет настанет ясный,
   Песни... Грезы...
   
   —
   
   19 декабря выехали мы с Мишей в Тулу. Убийственные тогдашние вагоны третьего класса на Николаевской дороге- с узкими скамейками, где двое могли сидеть, лишь тесно прижавшись друг к другу, где окна для чего-то были сбоку скамеек, начинаясь на уровне скамейки, так что задремлешь - и стекло начинает трещать под твоим плечом. Густо накурено махоркой, наплевано, пьяный говор, переливы гармоник и песни. Поезд от Петербурга до Москвы идет сутки. В Москве на извозчике с Николаевского вокзала на Курский. Необычные после Петербурга кривые Улицы, ухабы, смешно-красивые на каждом шагу церковки, отрепанные извозчики. И потом от Москвы к Туле. Знакомые московские студенты-туляки в вагонах тоже едут на праздники в Тулу; стемнело, под луной мелькают уже родные места, Шульгино, Лаптево. В десять часов будем в Туле. На станции Баранове стоял на площадке вагона: полянка за рельсами, кругом лес, над ним полный месяц и легкий морозец. Вдруг такая жадная любовь охватила к этой родной, нашей, русской природе. Как хорошо! И какая радость - жить!
   Приехали в Тулу. Родной, милый дом, радость близких, жадные расспросы. За эти полгода я отпустил себе волосы, густые и очень тонкие, они широкой волной ложились на плечи. Папа с насмешкой в глазах поглядывал на них и хоть ничего не говорил, но мне было неловко. Много он меня расспрашивал о моих занятиях, о профессорах, слушал с огромным интересом. Много спорили. Сестры на меня глядели с почтением и восхищением. Вместе с "черными" Смидовичами, - Олей и Инной, - они не уставали слушать мои рассказы о Петербурге, о студенческой жизни, об опере.
   Папа за обедом сказал:
   - Люба Конопацкая просила тебе кланяться. Как она похорошела за эти полгода!
   Он был в школе Конопацких врачом. Совсем ожили мои надежды.
   На сочельник нас пригласили на елку Ставровские. Там должны были быть и Конопацкие. Пришел я в своей визиточке, с длинными волосами, ложащимися на плечи. Конопацкие уже были там, - Люба и Катя. Я с ними поздоровался, потом подошел к Зине Белобородовой и с полчаса болтал с нею, смешил; она была хохотушка, смеялась она, смеялся я. Всей душою я рвался к Конопацким, но для чего-то сидел и смеялся с Зиной. Потом развязно подошел к Любе. Мне показалось, глаза ее с грустным недоумением смотрели на меня, но отвечала она мне, как всегда, спокойно и ласково. Мы сидели и разговаривали, как "кавалер" и "дама", я "занимал" ее, и холодные, вялые слова, мне казалось, шлепались на пол, как лягушки. А казалось бы - чего же было легче? Душа рвется к этой девушке, - подойти, хорошо заговорить, и зазвенели бы в один тон натянутые струны обеих душ. Не в словах было дело, - одним тоном можно бы было сказать все - как любишь ее, как много думал о ней на чужбине, как мучился сомнениями, как рад ее видеть. Но этого-то тона и не получалось.
   Танцевали. Я танцевал кадриль с Любой и с Катей. Но все такой же был неестественный и натянутый. Попал я на эту колею и уже никак не мог с нее свернуть. И холодности этой не могла преодолеть даже Люба своею ласковою простотою, тем более Катя со своею застенчивостью. Мне казалось, они, наверно, думают, что я корчу из себя "столичного человека", "студента", что вот недаром отпустил себе длинные волосы, - и становился еще напряженнее, еще холоднее. Когда мы прощались, Люба пригласила меня прийти к ним, я ответил: "Благодарю вас!" так холодно-официально, что она предложения не повторила.
   Пришел я домой в отчаянии. Все пропало! И сам я этому виною! По глазам Любы я видел, что могли бы мы встретиться горячо, задушевно, заговорить так, как говорили мы весною. И для чего, для чего я все это устроил?
   
   —
   
   Из дневника:
   
   Час ночи с 24 па 25 декабря 1884 гола
   
   Буду говорить правду. Был я у Ставровских. Там были Люба и Катя. Странное и даже мерзкое поведение! Пушкин сказал:
   
   Чем меньше женщину мы любим,
   Тем больше нравимся мы ей.
   
   Я вел себя так, как будто принял себе в руководство эти слова Пушкина... Досада сжимает сердце и выдавливает слезы на глаза. А повторись этот вечер еще раз, - я чувствую, вышло бы то же самое. Если я буду часто видеть Любу на рождество, может быть, еще воротится старое, но если увижу только раз-другой, то все погибло, все!..
   
   26 декабря, 12 ч. ночи
   
   Завтра я опять увижу Любу: у Занфтлебен будет костюмированный, вечер, и Люба будет одета "Ночью". Чаще, чаще постараюсь ее видеть, - может быть, как-нибудь воротится прежнее.
   
   1 ч. ночи
   
   Боже мой! Приходишь в отчаяние-не оттого, что нет мгновения, которому можно крикнуть: "Стой! Ты прекрасно!", а потому, что нельзя его удержать. И эта мысль отравляет мне все: завтра в это время я, может быть, буду сидеть с Любой, а послезавтра опять тоска будет сосать сердце, - не тоска, а Sehnsush der Liebe. (Жажда любви (нем.)) И какая-то бессильная злоба грызет душу, что каждая минута счастья в самой себе носит зародыш уничтожения, - и это отравляет все. Почему так устроено? Разве это жизнь? Цель человеческой жизни - счастье, а счастья нет в жизни, нет нигде. Какой ядовитый сарказм!
   Увижу завтра Любу... Что будет?
   
   27 декабря. Четверг. 5 ч. утра, следовательно, уже пятница. Только что с бала у Занфтлёбен.
   
   Прочь печаль, сомненья, слезы, -
   Прояснилось солнце вновь!
   Снова - грезы, грезы, грезы,
   Снова прежняя любовь!
   Га, судьба! В тоске рыдая,
   Я молился, жизнь кляня,
   Чтоб опять любовь былая
   Воротилась для меня.
   Ты смеялась надо мною, -
   Проклял я тебя тогда,
   И отбил себе я с бою
   То, что ты мне отняла.
   Ну, смотри же: с прежней лаской
   Смотрит взор тот на меня!
   Все исчезло вздорной сказкой, -
   Все!.. Ура... Она моя!
   
   28 декабря.
   
   Когда я увидел ее под легкой волной черного покрывала, усеянного золотыми звездами, с золотым полумесяцем в черных волосах, во всеоружии красоты, и когда я увидел, что все для меня пропало, что напрасны и смешны мои глупые выходки болезненного самообольщения, - горькое чувство сдавило мое похолодевшее сердце... Неужели?.. Я подошел к тебе - и не нашел, о чем с тобой заговорить. "Должно воротиться прежнее!" - подумал я...
   Я пригласил ее на кадриль. Один удар, и - aut Caesar, aut nihil. (либо Цезарь, либо ничто. (Прим. В. Вересаева.))
   - Люба, - сказал я, - неужели же прежнее никогда не воротится? Вы думаете, что я что-то из себя корчу, что я изображаю или, по крайней мере, стараюсь изображать из себя столичного человека-петербуржца или там - студента...
   - Почему вы это думаете? - спросила Люба.
   - Я знаю, что вы понимаете меня без слов... Уверяю вас, я остался прежним.
   - Ах, Витя, я отлично вижу, что вы остались таким же, как прежде. Когда я пришла от Ставровских, я прямо говорила дома, что вы совершенно не изменились.
   Смешная, глупая выходка с моей стороны? Но я сказал, - aut Caesar, aut nihil! Что мне за дело, что это глупо, смешно, наивно? Люба улыбнулась с прежнею задушевностью, прежнее воротилось! Одна звезда сорвалась с ее покрывала и упала на паркет... Я поднял ее.
   - Позволите мне взять эту звезду себе?
   Она улыбнулась и посмотрела мне прямо в лицо.
   
   О, как глубок
   Взор тот ласкающий!
   
   - Возьмите.
   И теперь она лежит передо мною...
   Вчера Люба была на вечере у Белобородовых. Скоро я ее опять увижу. А потом... Потом?.. Зачем мне думать, что будет потом? И к чему теперь писать? Будем теперь любить; слезы и песни придут потом.
   
   —
   
   В головокружительном опьянении прошли эти святочные каникулы. Я часто виделся с Любой, почти каждый День пропадал у Конопацких. Опять явился прежний тон, который лучше и глубже всяких слов говорил о том, что у нас на душе. Мне казалось, - я вполне, без пятнышка, счастлив. Только одно меня тяготило и мучило, - что я не умею заинтересовать Любу своими петербургскими впечатлениями и переживаниями, не умею о них рассказывать. Синие выпуклые глаза Любы становились в это время неподвижными и загороженными. А между тем дома сестры - и "белые" и "черные" - слушали меня с жадным вниманием, жадно обо всем расспрашивали, они знали все в подробностях: и про смешного, глупого и доброго Нарыжного-Приходько, и про блестящего Печерникова, и про всех профессоров, и про то, как Фауст потребовал от Мефистофеля, чтобы было мгновение, которому он бы мог сказать: "Остановись, ты прекрасно!"
   13 января я в последний раз был у Конопацких. Как всегда перед разлукой, все ощущалось особенно ярко и глубоко, и особенный, значительный смысл приобретало всякое, на вид незначительное, слово, которое мы говорили друг другу. И когда я уходил, мы долго стояли в передней, разговаривали все, прощались, жали друг другу руки и дальше опять разговаривали. Звонкий смех Наташи и ее большие глаза мадонны, лукавая кошечка Катя. Обе они подросли за эти полгода и уже становились из девочек девушками. Иногда я ловил на себе взгляд Любы, грустный и любящий, и жаркая радость обдавала душу. Наконец распростились. Я ушел.
   
   ...ich verdient'es nicht! (...я этого не заслужил! Гете (нем.).)
   Goethe
   
   Ночь морозная дышала
   Тихой, крепкой красотой,
   Даль туманная блистала
   Под задумчивой луной.
   И по улицам пустынным
   Долго-долго я бродил...
   Счастье, счастье! Чем, скажи мне,
   Чем тебя я заслужил?
   Эта грустная улыбка,
   Этот тихий разговор.
   Этот вздох груди высокой,
   Этот дивный долгий взор, -
   И кому же?.. О, за что же?
   Чем я это заслужил?
   Долго ночью этой чудной
   Я домой не приходил.
   
   15 января 1885 г.
   В вагоне 7 час. вечера. Новгородская губ. где - неизвестно
   
   Грохочут вагоны, колеса стучат,
   Дым клубом за окнами вьется.
   Сижу я, - а мысль неотступно назад,
   Назад неотступно несется.
   Я чувствую, - радость была так полка.
   Так было полно наслажденье, -
   И что ж? Недовольное сердце опять
   Глухое грызет сожаленье!
   И странно; мне кажется, слишком легко
   Отнесся я к счастью свиданья.
   Блаженство полнее и радостней мне
   Сулили мои ожиданья.
   Тоска недовольное сердце сосет,
   Дым длинною лентой клубится.
   Тоскливой мечтою несусь я назад, -
   А поезд все мчится и мчится.
   
   —
   
   У папы был двоюродный брат, Гермоген Викентьевич Смидович, тульский помещик средней руки. Наши семьи были очень близки, мы росли вместе, лето проводили в их имении Зыбиио. Среди нас было больше блондинов, среди них - брюнетов, мы назывались Смидовичи белые, они - Смидовичи черные, У Марии Тимофеевны, жены Гермогена Викентьевича, была в Петербурге старшая сестра, Анна Тимофеевна, генеральша; муж ее был старшим врачом Петропавловской крепости, - действительный статский советник Гаврила Иванович Внльмс.
   Анна Тимофеевна узнала, что мы с братом Мишею в Петербурге, и написала сестре, чтобы мы обязательно посетили ее. Приняла очень радушно, потребовала, чтоб мы их не забывали. Пришлось раза два-три в год ходить к ним. Мучительные "родственные" визиты, чувствовалось, что мы им совершенно ненужны и неинтересны - "родственники из провинции". И нам там было чуждо, неуютно. Но если мы долго не являлись, Анна Тимофеевна писала об этом в Тулу сестре.
   Вильмсы жили в самой Петропавловской крепости, в белом, казенного вида двухэтажном домике против собора. Верхний этаж занимал комендант крепости, нижний - Гаврила Иванович.
   Очень глубокий старик, всегда в сером халате с голубыми отворотами, с открытою волосатою грудью; длинная рыжевато-седая борода, на выцветших глазах большие очки с огромною силою преломления, так что глаза за нами всегда казались смещенными. Быстрый, живой, умный, очень образованный. С давящимся хохотом, - как будто его душат, а он в это время хохочет.
   Анна Тимофеевна всегда была изящно одета, держалась тонно, сидела в гостиной и раскладывала пасьянс. В разговоре постоянно упоминала титулованных особ, передавала Разные придворные новости.
   У них была единственная дочь, Зиночка, года на четыре старше меня. Она кончила с шифром Смольный институт, и на письменном столике ее стоял кабинетный портрет царицы Марии Федоровны в бордовой плюшевой рамке, с собственноручною подписью царицы. Зиночка была маленькая, худенькая девушка, некрасивая, с неровным румянцем на бледных щеках, истерически-живая, и постоянно смеялась, как ее отец. В разговоре сыпала умными словами и именами мне совершенно не известных писателей и ученых. Ее взгляды и манера их высказывания меня поражали. Например:
   - Я, знаете, ужасно суеверна. И суеверна просто из упрямства: назло господам рационалистам! Гаврила Иванович безумно любил Зиночку, и она так же любила его. Мать же жила как-то в стороне. Кабинет Зиночки (у нее был свой кабинет) примыкал к кабинету Гаврилы Ивановича, Зиночка постоянно сидела у отца, спорила с ним, обменивалась впечатлениями, они вместе читали. А Анна Тимофеевна неизменно сидела в гостиной, болтала с великосветскими гостями и раскладывала пасьянс.
   Зиночка писала стихи. Отец любовно издал сборничек ее стихов на прекрасной бумаге, - в нескольких десятках экземпляров. К тысячелетию Кирилла и Мефодия Славянское благотворительное общество объявило конкурс на популярную брошюру с описанием их деятельности. Зиночка получила вторую премию, и книжка ее была издана. Отец объяснял, что первая премия потому не досталась Зиночке, что ее заранее было решено присудить одному лицу, имеющему большие связи среди членов жюри.
   Привязанность Гаврилы Ивановича к дочери и ее к нему была трогательна и страшна. Жутко было представить, что случится с одним, если другой умрет. И случилось вот что: кажется, это было в начале девяностых годов, - Гаврила Иванович заболел крупозным воспалением легких и умер. Зиночка сейчас же пошла к себе в комнату и отравилась хлоралгидратом. В "Новом времени" появилось объявление об их смерти в одной траурной рамке, и хоронили их обоих вместе.
   Когда я бывал у Вильмсов, меня всегда поражала несколько смущала атмосфера кипящей мысли, остроумных замечаний, больших знаний, каких-то совсем других вопросов, чем те, какими жил я, совсем других любимцев мысли и поэзии. Гаврила Иванович держался со мною радушно даже любовно, но я с обидою чувствовал, что я забавляю его как образец банальнейшего миросозерцания, которое заранее можно предвидеть во всех подробностях. Мои азартные попытки спорить с ним кончались, конечно, полным моим поражением.
   Они были славянофилы, глубоко верующие и монархисты. Иногда я встречал у них подругу Зиночки по Смольному институту, курсистку-химичку Веру Евстафьевну Богдановскую, дочь известного хирурга профессора Богдановского. Вот она, так умела спорить с ними! Завидно было слушать, сколько у нее было знания, остроумия, находчивости, завидно было смотреть, как любовался Гаврила Иванович, споря, ее умом. Я возвращался домой совершенно подавленный: до чего я глуп, необразован, до чего не умею спорить! А она-то вот - женщина; и, оказывается, мне ровесница даже, не старше... Девушка эта, действительно, была человек выдающийся. Окончив Бестужевские курсы, она впоследствии уехала за границу, получила в Женевском университете степень доктора химии, читала на Петербургских высших женских курсах стереохимию. Потом вышла замуж за некоего Попова, кажется, инженера, поселилась с ним на Ижевских заводах и двадцати девяти лет погибла от взрыва фосфористого водорода во время опытов, которые делала в своей лаборатории.
   Когда я пробовал спорить с Гаврилой Ивановичем, я видел: мои возражения только забавляют его и вызывают смешливое изумление, что где-то еще могут существовать такие взгляды, какие я высказываю. И я смущался: что это, какой я дурак и как отстал!
   Однажды помянул я по какому-то поводу Некрасова.
   Гаврила Иванович вытаращил на меня глаза.
   - Некрасов? Да кто же теперь Некрасова поэтом считает?
   - Как - кто считает?
   - Полноте, деточка моя! Рубленая капуста! Видали когда-нибудь, как капусту рубят? - Гаврила Иванович стал рубить вытянутою ладонью воздух. - Вот что такое ваш Некрасов. Вчера ехал я по Литейному - вывеска:
   
   ПЕТЕРБУРГСКОГО ПАТРОННОГО ЗАВОДА
   ЛИТЕИНО-ГИЛЬЗОВЫЙ ОТДЕЛ
    А?! Чем, я вас спрашиваю, не Некрасов? По-моему, еще даже поэтичнее! А? Что? Кхх! Ха-ха-ха!
   Все смеялись, и я тоже, потому что, правда, очень было похоже на Некрасова.
   - Ну, а Тютчева, конечно, вы совсем не знаете. Ну, говорите, - знаете? "Еще в полях белеет снег" в хрестоматии учили, а еще что знаете? Нет? Неужели больше ничего не знаете?
   - Н-ничего...
   - Ага! Во-от!.. Батенька мой! В одном стихе, в одном даже слове Тютчева больше настоящей поэзии, чем во всем вашем Некрасове... Возьмите-ка вот, почитайте! Возьмите с собой домой, читайте медленно, вчитывайтесь в каждое слово... Тогда поймете, что такое истинный поэт и что такое Некрасов.
   И он принес мне маленькую книжечку стихов Тютчева. На каждом шагу были неожиданности. О Белинском я как-то заговорил.
   - Белинский?! Да ведь это же пошляк первой степени! Как он к Пушкину относится! Как он его принизил и опошлил!
   Я пришел в полное негодование.
   - Белинский!? Да Белинский, это... это... А что он в Пушкине не все хвалит... Например, указывает, что сказки его - неудачная подделка под народное творчество...
   - Сказки!.. Да вы знаете ли, батенька мой, что одни эти сказки стоят всей "новой" литературы за последние двадцать лет, - всех ваших Помяловских, Щедриных и Глебов Успенских! Вы только посмотрите, какой там слог! Ну-ка, покажите мне где-нибудь еще такой слог! Нет, я говорю, покажите, где есть еще такой слог! А? Ага! Кхх! Ха-ха!
   - Я не могу понять, что это за культ слога во имя слога. Гаврила Иванович вдруг перестал смеяться и серьезно сказал:
   - Слог? Ну, деточка, об этом мы говорить не будем. Вы раньше почитайте передовицы Аксакова в "Руси", а тогда вот и спрашивайте, для чего нужен слог. А вы мне лучше объясните, что такого хорошего сделал ваш Белинский?
   Я с азартом воскликнул:
   - Да он всю новейшую нашу литературу создал!
   - Некра-асова он одного вашего создал! Некрасова, и больше никого! Ну, и берите себе вашего Некрасова! А Достоевского, Льва Толстого, Тургенева, Гончарова, Фета, - всех Пушкин создал! Да что литература! - Он наклонился ко мне и таинственно сказал: - Вся наша куль-ту-ра идет от Пушкина, все идеи, которыми мы теперь живем, идут от него. Вот что такое Пушкин!.. Нет, деточка, искренний мой вам совет-бросьте читать Белинского. В нем - зерно всей писаревщины. Вы Писаревым, конечно, упиваетесь? Ну, что же? Великий мыслитель? Гений? А? Что? Кх-х-ха-ха-ха! Так вот, голубушка моя, что такое ваш Белинский!
   Мне стыдно было не заступиться за Писарева. Сказал, что я с ним, конечно, во многом не согласен, например, во взглядах его на искусство, но что очень полезна его неподкупная жажда правды, сила и смелость искания...
   Гаврила Иванович совсем подавился хохотом. Потом, со слезами от смеха на глазах, стал серьезен и начал ругать Писарева, - что это негодяй, шулер, развратитель молодежи, что его следовало бы повесить.
   Когда Гаврила Иванович ушел к себе в кабинет, Анна Тимофеевна сказала, улыбаясь:
   - Вот он как Писарева ругает. А когда Писарева выпустили из нашей крепости, он первым делом зашел к нам поблагодарить Гаврилу Ивановича за внимательное к нему отношение. Какое он на меня впечатление произвел! Я ждала увидеть косматого нигилиста с грязными ногтями, а увидела скромного, чрезвычайно воспитанного мальчика. И такой он был белый, белый...
   Когда мы уходили и были уже в передней, Гаврила Иванович сиял с вешалки мое пальто, встряхнул и подал его мне, как горничная. Я растерялся.
   - Ну, надевайте, нечего!
   - Да право же, Гаврила Иванович... Зачем это? Я сам.
   - Долго прикажете мне так стоять? Надевайте жена-конец!
   Я сунул руки в рукава пальто. Гаврила Иванович наклонился ко мне и проникновенно заговорил:
   - Вот видите: я - старик, действительный статский советник, - я подал вам, семнадцатилетнему мальчику, пальто... Писарев сказал бы, что это низкопоклонство... А? Что? Кххх!.. Хха-ха-ха!.. Так вот что такое ваш Писарев!
   
   —
   
   Уже десять месяцев я писал большую повесть. Замыслил я ее еще весною, когда был в гимназии. Решительно ничего не могу о ней вспомнить, а в дневнике тогдашнем нахожу о ней вот что:
   
   Сюжет этой повести зародился во мне по следующему поводу: наблюдая религиозные убеждения нашей молодежи, я в среднем выводе нашел следующее: большая часть из них отвергает таинства, даже вообще христианскую религию, но, с другой стороны, признает существование Верховного Существа. Напротив того, женская молодежь (не идущая дальше гимназии) принимает всю христианскую религию, со всеми суевериями ее и предрассудками. Сюжет моей повести следующий: студент Люстринов влюбляется в глубоко религиозную, восторженную девушку, высший идеал которой - самый суровый аскетизм, благодаря своим высоким нравственным качествам он пользуется взаимностью Кати. Страстно любя ее, он считает себя не вправе скрывать дольше от нее свои религиозные мнения. Происходит разрыв. Люстринов уезжает в Петербург и кончает жизнь самоубийством. Тема богатая, но выполнить ее... Боюсь сильно, что не справлюсь.
   
   В середине февраля кончил. Мне показалось, что в повести очень ярко показано, какую стоячую воду представляет наша провинциальная жизнь, и я озаглавил повесть "Стоячая вода",
   
   17 февраля 1885 г.
   
   Завтра отнесу свою повесть в редакцию "Недели". Уж раз десять рассылал я свои стихотворения по редакциям, но непринятие их меня не особенно огорчало. Вот теперь, действительно, предстоит тяжелое испытание: если моего Люстринова, моего самого дорогого сына, лучшую часть меня самого, не примут, тогда... Страшен будет этот удар! Все бумаги тогда порву, побросаю в огонь и за перо никогда не стану браться: с болью придется согласиться, что "где нам, дуракам, чай пить".
   
   "А сколько лет ему? - Семнадцать.
   Семнадцать? Только? Так розгами его!"
   
   26 апреля 1885 г.
   
   Сам побоялся отнести в редакцию, Сторговался за рубль с посыльным, он отнес рукопись в редакцию и принес мне расписку конторы в получении рукописи. Ждал ответа месяц, другой, третий... Так ответа и не получил.
   
   —
   
   С Печерниковым мое знакомство понемножку упрочивалось. Я чувствовал, что он ко мне очень расположен.
   Жил он сравнительно богаче, чем мы, другие студенты. Обычный студенческий бюджет тогда был двадцать пять - тридцать рублей. Леонид получал откуда-то пятьдесят. Ходил всегда в крахмальных воротничках, визитка хорошо на нем сидела. Была у него сестра, - я у него видел ее портрет: стройная красавица с надменными глазами, Леонид рассказывал, - прекрасная пианистка: "Бетховена вот как лупит, Моцарта - фьюу! Засушивает!" Она была гражданскою женою - а может быть, просто содержанкою - московского чаеторговца-миллионера. Она, должно быть, и высылала Леониду деньги.
   На рождественские праздники он ездил к ней в Москву. Воротился оттуда оживленный и приподнятый. С веселою улыбкою насмешливых своих губ он рассказывал, как ошарашивал своими речами собиравшихся у сестры московских богачей, как высмеивал их и приводил в бешенство, так что сестра, наконец, поругалась с ним, и он от нее уехал раньше времени. Поссорились основательно: ее обычный месячный присыл он отправил ей обратно. И, таким образом, остался сам без гроша.
   Поместил в газетах публикацию, что студент-юрист дает уроки. Однажды зашел ко мне, смеется. И рассказал:
   - Получил по публикации приглашение. Прихожу. Богатейшая квартира. Выходит дама. Заниматься с мальчишкою двенадцати лет, - не преуспевает. Переговорили. Каждый день заниматься по два часа. "Какие ваши условия?" Я говорю: "Пятьдесят рублей". Барыня подняла брови. "А мне говорили, что студенты дешево берут".
   По губам Леонида пробежала довольная от воспоминаний усмешка.
   - Я взвился! Поднял голову. "А как вы, сударыня, Думаете, почему студенты дешево берут? Почему умирающий с голоду человек готов работать целый день за корку хлеба? Если вы бедны, я готов заниматься с вашим сыном даром. Но я вижу, обстановка у вас роскошнейшая, на одни серьги, которые у вас сейчас в ушах, два студента могли бы пройти весь университетский курс. А студенту вы хотите платить гроши!" Она меня прервала: "Я в состоянии дать только тридцать рублей!" Я встал, поклонился: "Извините! Принципиально не могу согласиться на такую эксплоатацию!" И ушел.
   Я с восторгом и почтением слушал Печерникова. Сам я на такие поступки был бы не способен. Он мне нравился все больше. Только смущало меня, что по внешности он так мало походил на настоящего студента. И коробили его отношение к женщине: подчеркнутый какой-то цинизм в этом отношении: "Что такое для нас, в конце концов, женщина? Лоханка, больше ничего! А все остальное - розовая краска, которою мы замазываем суть дела". Встреченных на улице женщин он оглядывал с нескрываемою внимательностью. Сообщил мне, что живет со своею квартирною хозяйкою, я ее видел. Полная, недурная собою акушерка, лет тридцати двух. Непонятно мне было, - как можно быть таким не рыцарем, чтобы про это рассказывать посторонним. Но сказать это Печерникову постеснялся.
   А однажды он сказал:
   - Мать? Что такое мать? Мокрая квартира, в которой человек должен прожить девять месяцев.
   Я возмутился, стал возражать, но он логически и для меня неопровержимо доказал, что по существу дела мать есть именно это и ничего больше. Но, разумеется, и среди матерей могут встречаться женщины хорошие, вполне достойные любви своих детей. Но это не лежит в существе материнства.
   
   —
   
   Когда какая-нибудь была возможность, я шел в оперу. В то время опера была для меня не просто эстетическим удовольствием и отдыхом. Это была вторая жизнь, яркая и углубленная. Состав певцов Петербургской императорской оперы был в то время исключительный: Мельников, Стравинский, Карякин, Прянишников, Славина, Мравина, Сионицкая; в 1887, кажется, году прибавились Фигнер и Медея Мей, Яковлев, Тартаков.
   С наибольшим удивлением и восторгом вспоминаю Федора Игнатьевича Стравинского. Это был прекрасный бас и артист изумительный. Отсутствие рекламы и, повидимому, большая скромность Стравинского делали его гораздо менее известным, чем он заслуживал. Это был художник мирового размаха. Мне приходилось говорить со многими знатоками, имевшими возможность сравнивать Стравинского с Шаляпиным, и все они утверждали, что Стравинский как художник был неизмеримо тоньше и глубже Шаляпина.
   Он был высокого роста, с узким лицом, очень худой. И в каждой роли был совсем другой, на себя не похожий, неузнаваемый. Мрачный фанатик, изящный граф Сен-Бри в "Гугенотах"; когда, готовясь к Избиению еретиков, он. благоговейно прикладывался к освященной шпаге, вы чувствовали - перед вами хороший, глубоко убежденный человек, идущий на резню как на подвиг, угодный богу. Смешной, хвастливый трусишка Фарлаф в "Руслане и Людмиле", споткнувшись, выбегает на сцену и трусливо озирается. Циничный и задорно-веселый Мефистофель в "Фаусте" Гуно. И тот же Мефистофель в "Мефистофеле" Бойто - совсем другой, - зловещий, трагический. Держит в руках земной шар.
   
   Шар ничтожный, шар презренный...
   
   С дьявольской улыбкой бросает его о землю и разбивает.
   Какая бы роль ни была маленькая, в исполнении Стравинского она загоралась ярким бриллиантом и светилась, приковывая к себе общее внимание. Наемный убийца-брави Спарафучиле в "Риголетто". Сорок лет прошло, а и сейчас он передо мной стоит, - длинный, худой, зловещий, обвеянный ужасом темного притона, и в то же время своеобразно-честный, высоко блюдущий честь профессионала-убийцы.
   
   Убить горбуна мне? Да ты за кого же
   Меня-то считаешь? Я вор - иль разбойник?
   Дав слово клиенту, держу его честно,
   И даром я платы не брал ни с кого...
   
   Или Скула в "Князе Игоре". Как-то я в то время спросил одного москвича, кто у них в этой опере поет Скулу, "Какого Скулу? Ах, это там... Один из этих двух шутов-гудочников? Не помню". Со Стравинским не помнить его было невозможно. Вся вольная, гулящая, пропойная Русь вставала у него в образе этого красноносого, глядящего исподлобья оборванца-гудочиика в стоптанных лаптях. Последняя его песня с Брошкою "Ты гуди, гуди, ты гуди, играй!" незабываемо врезывалась в память. В конце 90-х годов в Петербурге праздновалось столетие Военно-меднцинской академии, понаехало много иностранных ученых. Для гостей дан был в Марии иском театре "Князь Игорь". Автор оперы, А. П. Бородин, был в то же время профессором химии в Военно-медицинской академии. На следующий день Вирхов и другие иностранные гости, осматривая клиники и лаборатории академии, все время напевали себе под нос:
   
   Гуды, гуды, гуды...
   
   Большою популярностью и любовью пользовалась в студенчестве Е.К. Мравина, красавица, с чудесным голосом. Не забуду ее в Людмиле, как, с лукавым смехом в голосе, она обращается к мрачно насупившемуся Фарлафу-Стравинекому:
   
   Не гневись, знатный гость,
   Что в любви прихотливой
   Я другому несу
   Сердца первый привет...
   
   Особенно же была любима Мравина вот за что. Рассказывали, что наследник престола Николай Александрович страдал некоторым тайным пороком, и врачи предписали ему сближение с женщиною. Батюшка его Александр III предложил ему выбрать из оперы и балета ту, которая ему понравится. Цесаревич выбрал Мравину. О высокой этой чести сообщили Мравиной, а она решительнейшим образом ответила: "Ни за что!" Тогда цесаревич взял себе в наложницы танцовщицу Кшесинскую, молоденькую сестру известной балерины Кшесинской. Нужно знать, как почетно и выгодно было для артистки быть любовницей царя или цесаревича, за какую великую честь считали это даже родовитейшие фрейлины-княжны, чтобы оценить это проявление элементарного женского достоинства у Мравиной. При каждом появлении ее на сцене мы бешено хлопали ей, я с восторгом вглядывался в ее милое, чистое лицо и хохотал в душе, представляя себе натянутый нос цесаревича, принужденного убедиться, что и ему не все в мире доступно.
   
   —
   
   7 мая 1885 г. Вторник
   
   Недели две тому назад я послал в редакцию "Живописного обозрения" (П.Н. Полевого) два стихотворения под общим заглавием "На развалинах счастья" Стихотворения эти относятся к эпохе Моего "байронизма". Сегодня в "почтовом ящике" журнала я прочитал такой ответ; "Постараемся воспользоваться, но времени напечатания определить не можем". Может быть, во мне, действительно, есть что-нибудь?
   
   8 мая
   
   Странное дело: теперь, когда мои стихотворения приняты в печать, мне всего бы естественнее утвердиться в мнении, что я действительно поэт; между тем именно теперь я все больше и больше в этом разубеждаюсь. Какой-то внутренний голос говорит мне:
   
   Не верь себе, мечтатель молодой!
   
   В своих стихотворениях
   
   Признака небес напрасно не ищи:
   То жизнь кипит, то сил избыток,
   То кровь молодая играет.
   
   С другой стороны, тот же голос (на этот раз он, может быть, и врет) говорит мне, что во мне что-то есть, но что это "что-то" направится не на стихи, а на роман и повесть. Конечно, за такой литературный грешок, как отправка "Люстриновая в "Неделю", меня стоило бы отодрать за уши: я мог надеяться целых две недели, что роман, написанный семнадцатилетним мальчишкой, будет принят в печать. Но все-таки это меня нисколько не разочаровывает: и Гете и Тургенев в эти годы писали подобную же ерунду.
   
   Позднейшая приписка:
   
   Разве? 10 дек. 1885 г.
   
   —
   
   Лето провел я дома, в Туле, отчасти в Зыбине, у "черных" Смидовичей. Вскоре после того, как приехал из Петербурга, пошел к Конопацким. Пробыл вечер, но было тягостно и напряженно. Задушевного тона с Любой не получалось. И говорить было не о чем. Мой язык становился тяжелым и неповоротливым, когда я начинал говорить о том, что меня глубоко интересовало, - и я все еще приписывал это моему неумению говорить интересно. И недоумевал, почему у меня так завлекательно выходит, когда говорю с "белыми" и "черными" сестрами.
   Конопацкие пригласили меня приехать к ним на дачу. Это лето они жили в Судакове, по Киевскому шоссе. Я приехал в конце июля, пробыл у них целую неделю, так странно: ничего не могу вспомнить про эту неделю, как я ее провел, что тогда переживал, - совсем все выпало из памяти. Помню только; я уходил от Конопацкие домой, в Тулу, почему-то очень рано; меня провожали до канавы в конце сада Люба, Екатерина Матвеевна и еще наверно, кое-кто. И помню: не о чем было с Любой говорить. Потом мы пошли дальше канавы, отдыхали под какими-то кустами возле дороги, - и говорить было не о чем, и всем было грустно.
   И назавтра я писал в дневнике:
   
   30 июля. Тула
   
   Недавно пробыл у Конопацких на даче целую неделю...
   И больше нечего писать? Катя замечательная красавица; прежние правильные очертания лица, прежние пышные волосы, прежний бархатный, серебристый голос, - только в соединении с какою-то недетскою, томною негою движений и девической стыдливостью. Но на нее я смотрю с таким же чувством, какое испытываю в Эрмитаже. О Любе же я писать не могу.
   
   8 августа.. Тула
   
   А о Любе - стихотворение: "Так вот он, конец!.."
   
   Стихотворения этого не помню, помню лишь кусочки. Было оно напыщенно, как все, что писалось мною в то время.
   
   Так вот он, конец! Удержаться я был уж не в силах:
   Любви слишком сильно просила душа молодая,
   Горячая кровь слишком быстро катилася в жилах,
   А ты - ты была хороша, как валькирия рая.
   И призрак создал я себе обаятельно-чудный,
   И сам я поверил в него беззаветно и страстно...
   
   Потом вдруг за спиною у меня "демонский хохот внезапно раздался", -
   
   И я увидал, что все то, чему я поклонялся,
   Что чудный кумир тот - моими же создан руками!
   
   Мы с Мишею решили: когда осенью опять поедем в Петербург, - обязательно искать две комнаты; хоть самых маленьких, но чтобы две. В одной слишком мы стесняли друг друга: один хочет спать, другой заниматься, свет мешает первому; ко мне придут товарищи, а Мише нужно заниматься. И мы постоянно ссорились из-за самых пустяков. Со второго года, как стали жить в раздельных комнатах, за все три года остальной совместной жизни не поссорились ни разу.
   У меня в университете лекции начинались на две недели раньше, чем у Миши в Горном институте, я приехал в Петербург без Миши. Долго искал: трудно было найти за подходящую цену две комнаты в одной квартире, а папа обязательно требовал, чтобы жили мы на одной квартире, Наконец, на 15-й линии Васильевского острова, в мезонине старого дома, нашел две комнаты рядом. Я спросил квартирную хозяйку, - молодую и хорошенькую, с глуповатыми глазами и чистым лбом:
   - Сколько вы хотите за обе комнаты? Она ответила:
   - Шестнадцать рублей. А если поторгуетесь, то можно будет и уступить.
   Я поторговался, и она уступила за четырнадцать рублей. Я переехал.
   В тот же вечер явился ко мне в комнату хозяин. С огромной кудлатой головою с темиорыжею бородкою. Расшаркался, представился:
   - Александр Евдокимович Карас, переплетчик.
   И пригласил меня к себе чай пить. Вся квартира-мезонин состояла из двух наших комнат, выходивших окнами на улицу, и боковой комнаты возле кухни, - в этой комнате и жили хозяева. На столе кипел самовар, стояла откупоренная бутылка дешевого коньяку, кусок голландского сыра, открытая жестянка с кильками, - я тут в первый раз увидел эту склизкую, едкую рыбку. Сейчас же хозяин палил мне и себе по большой рюмке коньяку. Мы выпили. Коньяк пахнул сургучом. И закусили килькой. Хозяин сейчас же опять налил рюмки.
   Я спросил его: судя по фамилии, он - немец? Хозяин лукаво улыбнулся и рассказал мне, откуда у него такая фамилия. Отец его был беглый крепостной, по фамилии Колосов. В бегах он получил прозвище Карась. С такой фамилией его, хозяина, и записали в метрические книги.
   - Но только мне такая фамилия совершенно не понравилась, - что за шутовство? К чему это? Шутки вполне неуместные. Взял и переделал в паспорте букву ерь в ер, и получилось - Карас. Раз в газете прочел, что есть где-то такой немецкий посланник, - фон Карас. И вот-вроде как бы теперь родственник немецкого посланника! Хе-хе!
   Выпили по второй рюмке, и опять он их сейчас же наполнил. Был он очень разговорчив и рассказывал много.
   - Два года мы в Риге жили. Очень мне там нравилась немецкая опера. Ни одного представления не пропускал. Засяду в райке и слушаю. И я откровенно вам сознаюсь, - большие у меня способности были к немецкой опере. Даже можно сказать, - талант. Только вот голоса нету, и немецкого языка не знаю.
   Жена его, с розовым лицом и синими глазами, разливала чай, радушно угощала. Чувствовалось по всему, что владыка в семье - он. Была у них маленькая девочка, Оля.
   Ушел я от них поздно. Незаметно для меня хозяин порядком меня подпоил, я еле добрался до кровати, и когда лег, она ходуном заходила подо мною, как лодка в сильную волну.
   Александру Евдокимовичу очень нравились студенты. Он был полон восторженного и бескорыстного уважения к науке и знанию, - уважения самого бескорыстного и платонического, потому что сам решительно ничего не читал, кроме уличной газетки "Петербургский листок", Он старался почаще залучать нас к себе, старался ближе сойтись. Но становился он мне все неприятнее. По субботам, возвращаясь с получкой, он приходил пьяный, и сквозь перегородку было слышно, как он кричал на жену, топал на нее ногами. Однажды я услышал глухие удары и женский плач. Не зная еще, что буду делать, я инстинктивно бросился к двери, стал стучать. Карас отпер дверь. Я стоял, задыхаясь, и не знал, что сказать. Он сконфузился.
   - Вы что?
   - Я не знаю... Мне показалось... Не можете вы мне дать взаймы коробку спичек? У меня все вышли...
   Он дал, я ушел. За стеною стало тихо, они легли спать.
   Стало это повторяться часто. Александра Ивановича (жена), видимо, старалась сдерживать плач. Слышны были только подлые, глухие удары и плеск пощечин, и изредка только прорывался стон. Ох, это положение: слышать, как издеваются и измываются над человеком, - и не иметь права вмешаться! Когда я потом пробовал об этом заговорить с Александрой Ивановной, она удивленно раскрывала глаза и как будто не понимала, о чем речь. Встречаясь с Александром Евдокимовичем на лестнице, я делал холодное лицо, а он сконфуженно лебезил.
   Однажды, когда он зазвал меня к себе в субботу на коньячок, я, разгорячившись и подвыпивши, сказал пламенную речь об угнетенном положении женщины, о мерзавцах, которые унижаются до того, что, пользуясь своей силой, бьют женщину, мать их детей! Александра Ивановна укорительно поглядывала на Александра Евдокимовича, а он был в полном восторге и утверждал, что сам всегда был этих самых мнений и что обязательно нужно, чтобы было "равноправенство" женщин.
   Но жену продолжал колотить по-прежнему.
   Этот учебный год мы прожили у него. Весною Александр Евдокимович спросил меня, будем ли мы у них жить следующий год. Я сурово ответил, что нет: не могу выносить, когда при мне бьют человека, а я даже не имею возможности за него заступиться.
   Однако знакомство наше не прекратилось. Карас относился ко мне с восторженным уважением и любовью. Время от времени заходил ко мне, большею частью пьяный, и изливал свои чувства. В глубине его души было что-то благородное и широкое, тянувшее его на простор из тесной жизни. Я впоследствии изобразил его в повести "Конец Андрея Ивановича" ("Два конца") под именем Андрея Ивановича Колосова.
   Дальнейшая судьба его и его жены была такая.
   Кончив историко-филологический факультет в Петербурге, я поступил на медицинский факультет в Дерпте, пробыл там шесть лет, потом воротился в Петербург, служил врачом в Барачной больнице памяти Боткина. Карас был уже болен тяжелою чахоткою, сильно нуждался, но из самолюбия, чтобы не зависеть от жены, не позволял ей поступить куда-нибудь на работу. Все так, как у меня описано в повести. И так же его, тяжело больного, избил его друг-переплетчик, товарищ по мастерской. Карас умер в нашей больнице, куда мне удалось его пристроить.
   Александра Ивановна с дочкой Олей осталась совсем без средств. Сначала она работала "на пачках" на табачной фабрике, потом поступила фальцовщицей в ту же переплетную и брошюровочную мастерскую, где работал ее покойный муж. Сколько мог, я ей, конечно, помогал. Я тогда уж кончил повесть "Конец Андрея Ивановича", и в голове начинало слагаться ее продолжение, "Конец Александры Михайловны", - дальнейшая судьба его вдовы. С целью изучения нужного материала, я очень часто бывал у Александры Ивановны, охотно принимал ее предложения прийти к ней на ее именины или на рождество, наблюдал у нее ее подруг по мастерской, ее знакомых портних, картонажниц и модисток. Постоянно встречал у нее конфузливого эстонца Ивана Осиповича, слесаря, с обожанием смотревшего на нее. Однажды, подвыпив, он сознался мне, что "узасно" любит меня и уважает, потому что Александра Ивановна рассказала ему, как я к ней заботливо отношусь, как помогал ее покойному мужу и ей. Как-то Александра Ивановна, покраснев, созналась мне, что она беременна, - и беременна от Ивана Осиповича. Что он умоляет ее выйти за него замуж, но что она боится, - уж очень много натерпелась от первого мужа; сказала, что раньше к нему приглядится. Я продолжал часто бывать у нее, часто - встречал у нее Ивана Осиповича. У Александры Ивановны родился мальчик Ваня. Девочка ее Оля была уже пятнадцатилетним подростком с неприятными влажными губами и озорными глазами.
   Александра Ивановна, измученная тяжестью работы и приставаниями мастеров, согласилась, наконец, выйти за Ивана Осиповича. Я был на их свадьбе и радовался за Александру Ивановну. Иван Осипович производил впечатление очень скромного и культурного человека, - впечатление прочное, на которое можно было положиться.
   Это было уже в начале 1901 года. Весною этого года я был выслан из Петербурга. Поселился в Туле. Изредка получал письма от Александры Ивановны. Писала она о своей жизни очень сдержанно. Раз, после долгих извинений, попросила у меня взаймы полтораста рублей на покупку вязальной машины, - что будет выплачивать долг частями. А еще через год я получил от нее такое письмо:
   
   Добрейший Викентий Викентьевич!
   В первых строках моего письма прошу извинения, что до сих пор не выслала взятые у вас деньги, постараюсь как возможно, - я продаю свою машину, но не могу так скоро, нет таких охотников. Боже мой, как вам и описать, не знаю, простите, как сумею; не раз я читаю и целую эти строки вашего письма, где вы мне сказали, смотрите, не ошибитесь второй раз. Он скрывался, но как вы уехали, нету того дня, чтобы я не собиралась лишить себя жизни, он с вами поступает хуже всякого зверя, Олю сколько раз бил, я умываюсь кровью не один раз. На одежу не даст, последнее сносила, что было. Работа пошла ничего, но он, видя, что я могу прокормиться машиной, он взял да и переехал на другую квартиру, на Острове, во дворе о самом заду наша квартира, а кто же туда придет. Оле дома работать не позволяет, она теперь на фабрике, получает 45 коп. в день и на это одевает себя и платит мне за кушанье и угол, но лишь только она из остатков купят себе что-нибудь, то он меня так изобьет, что я кровью обольюсь и неделю вся распухшая хожу. Я теперь шестой месяц в беременности, что со мной будет дальше, не знаю. Оля боится уйти от меня, что он совсем забьет меня. Я бы взяла и совсем ушла от него, но не знаю, кому будут эти дети, сыну четвертый год, а дочери второй, через три месяца будет третий, я потерплю еще, пока бог даст мне разрешиться, и если буду жива, то буду просить отдельный вид. Если же детей присудят ему, то я тут же лишу себя жизни. Сил нету бороться с этой несчастной жизнью, если еще дотерплю эти три месяца, а может и раньше, страшно губить жизнь будущего младенца, но эти побои не могу выносить; хуже крепостного права.
   
   Из некоторых намеков в ее последующих письмах я делаю страшную и горькую догадку. По-видимому, муж ее после моего отъезда стал соображать: с чего это я, человек совсем другого развития и круга, поддерживал такое прочное знакомство с Александрой Ивановной, с чего помогал ей деньгами? Дело для него, по-видимому, стало совершенно ясным: стало ясно, чей будто бы сын Ванечка и какую дурацкую роль сыграл он, Иван Осипович, "покрывая грех" Александры Ивановны со мной. Он стал пить, а эстонцы но хмелю страшны и зверски жестоки, без капли русского хмельного добродушия.
   Года через два Александра Ивановна умерла. Оля вышла замуж что-то очень рано, шестнадцати лет. Давно уже Появился в печати мой рассказ "Конец Андрея Ивановича". Но возвращении с японской войны я получил от Оли такое письмо:
   
   Многоуважаемый Викентий Внкентивич, спешу описать вам очень важное дело. Хотя для пас оно очень неприятное, но делать нечего, что написано пером, то не вырубишь топором. Мы получили на днях письмо из города Ташкента. И нас так поразило, что совсем забытый наш и покойного отца товарищ, он вдруг просит написать, что случилось с нами, что вдруг нас поставили в книгу и пустили по белому свету, что он даже и не ожидал этого, что вдруг случилось с нами, это нам очень неприятно. Писали бы отца, а нас бы не трогала, так как он уже умерши и не слышит, но живому человеку слышать от каждого встречного, что про вас описали в книге, и спрашивается, за что терпеть? Люди читают, смеются над нами. Бы трудились и получили за все деньги, а нас насмех пустили. Вы думаете, что вы нам прислали немножко денег, мы и не поймем, но люди поумней нас есть и прислали, что ведь пишут про вас. Вы прислали денег, это все-таки за такую обиду мало, и за пострамление наше вы уже получили за первую книгу шесть тысяч, шестая тысяча, цена один рубль, но там ничего особенного не было писано, но за эту вы получили наверно вдвое, так вам было бы и не грех прислать нам еще за наше посмешище, так что четвертую часть поделиться на нашу бедность три тысячи. Вы людей подняли насмех, так и отблагодарите их за это. Вам нравилось, когда в ваш карман шли тысячи, а бедного можно насмех поднять, ничего он не поймет. Но, благодарю тех людей, которые нам написали. А книге заглавие кончина Андрей Ивановича Колосова, нам прислали ее бесплатно по почте. Если вы не пришлете деньги и не дадите ответа, найдутся люди; которые поумнее нас, так лучше по-хорошему прислать, тогда дело все кончится. И мы этого не ожидали от вас.
   
   На письмо я, конечно, не ответил. Тогда она прислала второе письмо.
   
   Многоуважаемый Викентий Викентивич, что же вы ответа не даете, или померли, то хотя будем подавать за упокой, а если живы, то пришлите ответ. Ведь матери вы прислали всего 150 руб., так за это пострамление тоже такую сумму и мне пришлите, а то обидно, она получила столько, а я ничего. Машину чулочную они мне не дали в приданое, швейную машину тоже дали и взяли на обман назад, работать мне нечего, хотя за пострамление купила бы на эти деньги чулочную машину. Она стоит, ведь, сами знаете, что восьмой класс 115 руб., а двенадцатый 150 руб., вот я бы за вас богу молила, но восьмой класс не годится один для работы, потому что вяжет только толстое, а тонкое совсем не берет, У нас прямо жрать нечего, на фабрику идти не могу, потому что скоро родится маленький. Будьте отцом родным, пришлите на помогу если не столько, то сколько-нибудь на крестины и роды, - десять или пять рублей.
   
   —
   
   Как я с ним познакомился, не помню. Должно быть встретил случайно у товарища моего Нарыжного-Приходько, - они оба в одно время кончили новгород-северской гимназии, Шлепянов, Моисей Соломонович. Худощавый, с черненькой бородкой. Студент-естественник.
   Вытаращив горящие глаза, он расхаживает по своей студенческой каморке, в руках скрипка. И восторженно говорит. Говорит о пятой симфонии Бетховена.
   - Вторая часть - adante. Когда слушаю ее - вы понимаете? - я схожу с ума! Там есть одна фраза, темовая, она несколько раз повторяется, вот послушайте... - Он играет на скрипке. - Фраза эта так глубоко западает вам в душу. в ваше самое святое святых, и так ее обжигает, что нет возможности отделаться от нее на всю жизнь. Понимаете, - вы не можете сказать, что это - страдание, глубочайшая ли скорбь, еще ли что, но у вас в душе происходит великая французская революция... Потом - scherzo. Первая же фраза вас приковывает целиком. Слушайте...
   Он играет, потом вдруг отрывает скрипку от плеча. - Бож-же, боже! Если бы люди могли сразу все вместе услышать эту симфонию, чтоб дирижером был сам Бетховен, а весь оркестр состоял из Иоахимов, -вот бы залились бы горькими слезами раскаяния, бросились бы друг другу в объятия и стали счастливы!
   Он смешно потрясает руками, а лицо светится восторгом. Потом присядет к потухшему самовару, нальет холодного чаю, отхлебнет, уронит голову.
   - Да-а, Бетховен... Во мне ничего нет, понимаете? - ничего нет целого, все и всюду поломано, скомкано, и все болит. Но Бетховен отрывает меня от маленьких моих болей, я впадаю в состояние безумства и оживаю. Потом пробуждаюсь и снова умираю. Так вот по свету и волочусь.
   Вдруг вскакивает, опять хватает скрипку.
   - Да! Погодите! Еще не все про пятую симфонию!.. Гармония тянется, тянется, вы не знаете, куда она вас ведет, вы думаете, что печаль, отчаяние, тоска - вечны, что исход - только безнадежность и смерть. И вдруг - нет! Понимаете, - в мажорном тоне оркестр прямо переходит к триумфальному маршу - к жизни, к жизни, к самой радости бытия! Этот переход - молния, громоносного финала никогда не забудешь! Поражает вас в сердце ножом по самую рукоятку.
   Другой раз придешь к нему, - сидит, в руках старый номер "Русской мысли". Лицо умиленное.
   - Ах, черт! То есть вы понимаете? Вот этак тоскуешь, не знаешь, куда деваться от отчаяния: что кругом происходит! Как возможно жить?.. И вот, послушайте.
   Он открывает журнал и читает, сурово нахмурив брови:
   
   Ты устрашен, разочарован - в чем?
   Где тот алтарь жестокий, на котором
   Ты приносил отвергнутые жертвы?
   В какой борьбе боролся ты напрасно?
   Смешна, жалка мне скорбь твоя пустая,
   Как старику на ложе смерти жалок
   Ребенка плач над сломанной игрушкой...
   О, нет! Сперва напой кровавым потом
   Родной земли чуть вспаханную ниву.
   Пускай затем твои сын, и внук, и правнук
   Над нивой той священной потрудятся;
   Пускай она заколосится пышно
   И целый мир накормит новым хлебом;
   Пусть, наконец, мертвящее дыханье
   Веков ее в пустыню превратит, -
   Тогда... Тогда... Коль твой потомок дальний
   Придет под сень моих развалин тихих,
   Чтобы скорбеть о том, чего уж нет, -
   Его приму я ласково в объятья,
   И вместе с ним на камень я усядусь
   И вместе с ним тихонько буду плакать...
   
   - Чье это?
   - Минского. "Песни о родине"... А?! Правда, хорошо сукин сын написал? Это самоедство наше постоянное, проклинание жизни, всех условий окружающих, - а сами боимся броситься в борьбу, оглядываем свои раны душевные и, как ордена, гордо выставляем напоказ... "В какой борьбе боролся ты напрасно?"
   
   —
   
   В соседней с ним комнате жила его землячка, курсистка Бестужевских курсов, Вера Устиновна Дейша. Прекрасный женский лоб, темные стриженые волосы до плеч и огромные синие глаза, серьезные, внимательно вглядывающиеся.
   Я не был знаком ни с одной студенткой. И было их в то время вообще очень мало. Прием на Высшие Бестужевские курсы был прекращен "впредь до переработки устава", и только старшие курсы еще продолжали посещать лекции. Попасть в то время на женские курсы стоило больших усилий, напряженной борьбы с родителями и общественным мнением. Про курсисток распространялись мерзейшие сплетни, к поступлению на курсы ставились всевозможные препятствия: от взрослых девушек, например, требовалось согласие родителей и их обязательство содержать дочь в течение всего прохождения курса. Если родители не соглашались отпустить дочь, то единственным средством оставался фиктивный брак, к которому в то время нередко и прибегали девушки, стремившиеся к знанию. Все это вело к тому, что происходил как бы отбор девушек, наиболее энергичных, способных, действительно стремившихся к знанию и к широкой общественной деятельности. Я с жадным любопытством оглядывал на улице, около здания Высших женских курсов, девические фигуры со стрижеными волосами, с одухотворенными, серьезными лицами. Очень мне хотелось быть знакомым с такими, встречаться с ними, хорошо разговаривать.
   Больше всех в этом отношении меня тянула к себе соседка Шлепянова. Раза два-три я заставал ее у Шлепянова, или она входила, когда я был там.
   Она очень скоро уходила, - видно, я ей совсем не был интересен. А у меня после встречи была на душе светлая грусть и радость, что на свете есть такие чудесные девушки.
   Шлепянов был на это как-то счастлив, у него много было знакомых курсисток, и все с такими славными, хорошими лицами! И отношения Шлепянова с ними были товарищеские, хорошие, без тени той грязнотцы, какую я всегда чувствовал в отношении к женщине у Печерникова. Горько было, что Шлепянов так легко умеет завязывать знакомство с этими девушками. Отчего я не умею? Вечное это - еще с детства, как проклятье на мне, - неумение подходить к нравящимся мне людям и знакомиться с ними. Нужно выработать в себе эту способность, научиться преодолевать застенчивость свою и неразговорчивость!
   И вот раз вдруг Шлепянов меня попросил, - не могу ли я занести лекции по зоологии курсистке Постниковой: "Она живет неподалеку от вас, вы ее раз видела у меня. Постничка. Славная дивчина! Будьте добренький".
   Конечно, я ее помнил. Живая, румяная, темноволосая, с насмешливыми глазами. Я очень рад был поручению. Решил: зайду и обязательно познакомлюсь. И будут у меня у самого знакомые курсистки.
   Зашел. Не вызвал ее в переднюю, а разделся и уже без пальто постучался к ней. Умилительна была девическая чистота в ее комнате, умилительно и для того времени необычно было, что вот я, чужой мужчина, пришел к ней, одинокой девушке, и ничего в этом нет постыдного.
   Я сказал тоном товарища, доброго малого:
   - Вот, просил Шлепянов занести вам лекции по зоологии.
   - Спасибо.
   Взглянула и без особого радушия сказала:
   - Присядьте.
   Совсем она была со мной не такая, как у Шлепянова, - не живая и не смеющаяся; только в глубине глаз пряталась легкая насмешка.
   Я сел. Спросил, на каком она курсе, какие сейчас слушает лекции. Потом заговорил о политике, о...
   Она стояла спиною к печке и односложно отвечала. По опыту я знал, что самое трудное-начало, что редко люди могут разговаривать сразу. И я сидел, говорил, старался ее заинтересовать оригинальными своими мыслями. И вдруг поймал ее безнадежный, скучающий взгляд. И остро пронзила душу мысль: она только об одном думает - когда же я уйду?
   Сконфуженно встал. Она поспешно протянула руку Я шел по улице и морщился и мычал от стыда.
   П-о-з-н-а-к-о-м-и-л-с-я !
   
   —
   
   Каждую неделю я жадно хватался за новый номер "Живописного обозрения", искал, не помещены ли, наконец, мои стихи: мне еще весною было отвечено в "почтовом ящике" журнала: "Постараемся воспользоваться, но времени напечатаиия определить не можем". Стихи все не появлялись. Послал еще несколько стихотворений во "Всемирную иллюстрацию". Ответили: "Одно стихотворение взяли". Опять радость. И опять потянулись недели бесплодной ожидания. Выходили номер за номером и "Живописное обозрение" и "Всемирная иллюстрация", - моих стихов нет. И вот однажды пишут мне из дома, из Тулы, что одна знакомая Конопацких читала в старом номере журнала "Модный свет" стихотворение В. Викентьева "Раздумье". Не мое ли это? Да, подписался я так. Но стихов таким заглавием у меня не было. И что за "Модный свет", как могли туда попасть мои стихи? Оказалось, - стихотворение, правда, мое, заглавие ему дала редакция, а в "Модный свет" оно попало потому, что и "Всемирная иллюстрация" и "Модный свет" издавались одною фирмою, Герман Гоппе и К", и стихи мои из одной редакции были переданы в другую.
   Помчался в контору изданий Германа Гоппе, на Большую Садовую. "Модный свет", Љ 44, от 23 ноября 1885 г. Купил несколько экземпляров. Сейчас же на улице развернул, стал читать и перечитывать. Стихи были о Кате Конопацкой.
   
   РАЗДУМЬЕ
   
   Еще ребенок ты. Твой детский стаи так тонок,
   И так наивен твой невинный разговор,
   Твой голос молодой так серебристо-звонок,
   И ясен и лучист задумчивый твой взор.
   Тобой нельзя, дитя, не любоваться,
   Куда ни явишься, покорно все тебе.
   И только я один не в силах отвязаться
   От мыслей о твоей, красавица, судьбе.
   И мучит все меня один вопрос упорный:
   Что в будущем сулит роскошный твой расцвет, -
   Сокровища ль живые силы плодотворной,
   Иль только пышный пустоцвет?
   
   В. Внкентьев
   
   Покрасневшие руки защипал мороз. Опять и опять перечитывал. Вот. Напечатано. У меня в руках. И совсем так же напечатано вот это самое мое стихотворение (мое!) - и б Москве, и в Туле, и в Сибири, и даже, может быть, в Париже. И сколько человек его прочитало! И Катя Конопацкая, может быть, прочтет.
   Приехал домой. Откладывал номер, и опять разворачивал, и опять читал и перечитывал.
   
   —
   
   Раз как-то говорит Нарыжный-Приходько:
   - Эх, добре бы выпить! Соберем, Викентий, компанию, кутнем! Поговорим, попоем, все такое.
   Мне предложение понравилось: "студенческая попойка". Я никогда еще в таких попойках не участвовал. Это было что-то лихое и настояще-студенческое.
   Предложил для пирушки свою квартиру. Мы с братом Мишей все еще жили у переплетчика Караса, но уже на третьей, кажется, квартире: он постоянно менял квартиры и перетаскивал нас с собою. Сложились, купили четверть водки, колбасы, сыру, килек. Пригласил я и Шлепянова, - думал, всякий согласится с удовольствием. Шлепянов спросил, кто будет, поморщился. Однако сказал: "Приду".
   В восьмом часу стали сходиться. Очень скоро взялись за водку. Рюмку выпили, другую, третью. Стали петь. Пришел Шлепянов. Выпил рюмку водки, больше пить не стал. Попробовал на моей скрипке аккомпанировать нашему пению, но было оно очень нестройно; он махнул рукою и положил скрипку обратно в футляр. Минут через десять встал, сказал, что у него билет на концерт.
   Я пошел его проводить. На площадке лестницы - жили мы на шестом этаже - вдруг мы нечаянно разговорились. Я обыкновенно страшно всех стеснялся, поэтому всегда казался, должно быть, гораздо серее, чем был взаправду. А тут вино смыло обычную мою стесненность. Мы много и хорошо говорили, - о поэзии, о душевных своих переживаниях, о путях жизни. Он со смеющимся удивлением слушал меня:
   - Голубчик! Дорогой мой! То есть вы понимаете? Я совсем до сих пор не знал, что вы такой интересный!
   Стал ему читать свои стихи. Он весело слушал, кивал головою.
   - Добре, добре! Ну, еще!
   Одно стихотворение привело его в восторг. Не помню его, но помню, что и мне оно тогда очень нравилось. Оно было полно самобичеваний. Помню два стиха:
   
   И падал я опять с позорным обещаньем,
   Что падаю теперь уже в последний раз...
   
   - Ей-богу же, хорошо! Сукин вы сын этакий! Картошка моя жареная! - Он щурился, и смеялся, и потрясал руками, и обнимал меня. - Вот что, голубчик. В пользу нашего черниговского землячества скоро выходит сборник, - дайте туда вот эти ваши стихи... Добре, ей же богу, добре! Мне кажется, вы будете писать. Главное, что хорошо, - вы искренни. Чувствуется, - вы пишете то, что вправду переживаете.
   Долго еще мы с ним говорили на площадке. Он ушел. Радостно-взволнованный, я воротился к себе в комнату. Меня встретили негодующим ревом:
   - Где пропадал?!
   Никаких моих оправданий не стали слушать. Все были уже сильно пьяны.
   - Догоняй нас!
   И заставили подряд выпить, не помню, сколько рюмок водки.
   Нестройно орали украинские и студенческие песни, пили друг с другом брудершафт, объяснялись в любви, обнимались и целовались. Я крепко целовался с высоким, очень худым студентом-однокурсником по прозванию Ходос и говорил ему:
   - Сашка! Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на меня... Господи! - думаю. - За что? Уж я ли к нему... Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, - что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю этого длинного дурака? Как же я этого раньше сам не замечал? А в душе все время было торжествование и радость от того, что мне сказал Шлепянов.
   Кому становилось дурно, те уходили в кухню. Студент-естественник Тур, приземистый и широкоплечий, обливал под водопроводным краном курчавую голову. Я в позе победителя стоял над ним и говорил:
   - Я - великий писатель. А ты кто такой?
   Тур сокрушенно мотал головою и умоляюще возражал:
   - Смидович! Нет, ты послушай!.. Г-господи, да неужели же я...
   - Нет, погоди! Я - великий писатель, это уже факт! А скажи мне, пожалуйста, - кто такое ты? Кто ты такой?
   Мишина комната была рядом с кухней, в нашей пирушке брат не участвовал. Он слушал мои похвальбы и покатывался от хохота.
   Ох, какая все была гадость! И теперь еще вспоминаю с омерзением. Этот самый Сашка, которого, как неожиданно оказалось, я так горячо и давно люблю, допился до полного бесчувствия. Он лежал на моей кровати, бледный, покрытый липким потом, скрипел зубами и стонал. Мы с Приходько сбегали в аптеку, принесли нашатырного спирту. Дали Сашке нюхать. Он дернул головою и протяжно застонал:
   - Ой-ой-ой-ой! Дайте мне... дайте мне...
   И каждый раз, когда ему подносили нашатырный спирт, он опять вздрагивал и опять:
   - Ой-ой-ой-ой! Дайте мне... дайте мне...
   И замолкал, как мертвый. Нарыжиый-Приходько сидел на стуле возле кровати и непрерывно хохотал пьяным смехом.
   Поздно все разошлись. Сашка остался спать на моей постели. Я спал у Миши. Утром встал. Голова болит, тошнит, скверно. Весь пол моей комнаты-липкий от рвоты и пролитой водки, рвота на одеяле и подушке, разбитая четверть в углу, на тарелках склизкие головки и коричневые внутренности килек...
   Был декабрь месяц, мы с братом собирались ехать на святки домой. Однажды в студенческой читальне просматриваю газету "Неделя". И вдруг в конце, в ответах редакции, читаю: "Петербург, Васильевский остров. В. В. С-вичу. Просим зайти в редакцию". Это -мне. Месяц назад я послал туда небольшой рассказ из детской жизни под заглавием "Мерзкий мальчишка".
   "Неделя" была еженедельная общественно-политическая газета, и при ней ежемесячно - книжка беллетристики. Газета была очень распространена, особенно в провинции. Редактором ее был Павел Александрович Гайдебуров. Он очень внимательно относился к начинающим авторам, вывел в литературу целый ряд молодых писателей.
   Тотчас же помчался в редакцию. Гайдебуров, с каштановою бородою и высоким лысым лбом, встретил меня приветливо и сказал:
   - Рассказ написан очень хорошо, я бы его охотно поместил, но он слишком мал, не подходит к нашим книжкам по размерам. Не могли ли бы вы написать еще два небольших рассказа, тоже из детской жизни, - тогда все три рассказа пошли бы вместе.
   - Хорошо. Напишу.
   Приехал в Тулу. Конечно, всем рассказал. Как будто и походка и манера говорить стали у меня другие. Засел за заказанные рассказы. Теперь я, можно сказать, уж как бы писатель, пишу по просьбе редакции. Конец колебаниям, сомнениям, неуверенности. Бери тему и пиши. Придумал темы и засел за писание. Без прежних мучений и раздумываний. Написал в неделю оба рассказа, упаковал и отправил в редакцию. Недели через три, уже по возвращении в Петербург, в ответах редакция прочел: рассказы плохи и напечатаны быть не могут...
   Часто молодые писатели говорят: "Мне бы хоть раз напечататься, чтобы вера появилась в себя". Скажу о себе. Я не самоуверен, скорее наоборот, страдаю излишней неуверенностью в себе. Но в начале моей литературной деятельности каждая напечатанная вещь неизменно понижала мою требовательность к себе, я начинал относиться к себе снисходительнее и почтительнее. И только немедленно следовавший за этим жестокий щелчок сбивал самодовольство, приводил в себя, заставлял опять повысить требование к себе, опять мучиться, отчаиваться, переделывать написанное снова и снова. И только постепенно, именно благодаря этим щелчкам, выработалась привычка строго относиться к себе и отдавать вещь в печать лишь тогда, когда можешь сказать: "Я бы лучше написать не мог".
   
   —
   
   Конопацкие купили новый огромный дом на углу Калужской улицы и Красноглазовского переулка, и в дом этот перевели свою школу и пансион. Дело их расширялось и крепло. Помню во втором этаже маленькую первую гостиную, потом вторую, побольше, за нею - огромный зал с блестящим паркетом.
   Я на святках был у Конопацких. Меня туда как будто тянуло по-прежнему, мне все там представлялось красивым и поэтическим. Но когда пришел-чувствовалась глубокая натянутость, разговора интересного не завязывалось, и не было ощущения, как прежде, что вот - что-то неожиданно придет и уничтожит напряжение, и станет легко, просто и хорошо. С Любою уже не чувствовалось ничего общего, часто отталкивало то, что она говорила. Она, например, созналась, что ей очень скучно читать Некрасова и Никитина, потому что там рассказывается о всяких страданиях, а ей это совсем неинтересно. Катя была уже вполне сформировавшаяся девушка, она мучила душу своею необыкновенною красотою, к ней тянуло по-новому, но общего тоже не чувствовалось. И когда ушел от них, я морщился и кусал губы, и совсем не было того опьянения восторга, с каким я когда-то уходил от них.
   Был и на балу у них. Это был уже настоящий бал, и зал был под стать. Кавалеры в большинстве были новые, мне незнакомые. Осталось в памяти: блеск паркета, сверкающие белые стены, изящные девичьи лица - и какой-то холод, холод, и отчужденность, и одиночество. Исчезла всегдашняя при Конопацких легкость в обращении и разговорах. Я хмурился, не умел развернуться и стать разговорчивым, больше сидел в курительной комнате и курил. Люба сказала мне своим задушевным голосом:
   - Как мне больно! Я вижу, вам у нас так скучно!
   
   —
   
   Изредка мы с братом бывали у Вильмсов. в квартире их внутри Петропавловской крепости. Была у них единственная дочь Зиночка, болезненная, истерически говорливая, очень образованная. Отец ее обожал.
   Однажды сидели мы в гостиной у Зиночки. У Зиночки была отдельная своя гостиная, с низенькими диванчиками и креслами, с огромным великолепным зеркалом в раме из карельской березы. Сидела у нее еще ее подруга, курсистка Вера Богдановская, впоследствии известный химик.
   Вошел Гаврила Иванович в халате, с ярко-оранжевою книжкою "Вестника Европы" в руках.
   - Ну-ка, господа! Какой художественный образ в литературе нашего столетия соответствует образу Дон-Кихота?
   Никто не смог ответить.
   - Ну, подумайте... Мистер Пиквик, конечно! И Гаврила Иванович заговорил о статье профессора
   Сторожеико "Философия Дон-Кихота", помещенной в последней книжке "Вестника Европы". Зиночка и Вера Богдановская согласились насчет сходства мистера Пиквика с Дон-Кихотом. Я никогда об этом не думал, Дон-Кихота понимал по Тургеневу, но тут как-то сразу душа восстала против такого сопоставления. Мистер Пиквик - чудесная, благородная душа, органически и совершенно непроизвольно проявляющая себя во всех своих действиях. А Дон-Кихот - весь от книги, у него нет ни одного поступка, свободно идущего из души, он все время поглядывает на себя со стороны и следит, чтобы в точности походить на вычитанных им из книг странствующих рыцарей.
   Стал спорить с Гаврилой Ивановичем, В процессе спора моя мысль стала мне самому более ясной, и я в ней утвердился прочнее.
   Пришел домой. Захотелось перечитать "Дон-Кихота" с новой, так неожиданно появившейся у меня точки зрения. Когда прочитал, окончательно убедился в правильности моего взгляда. Захотелось изложить его на бумаге. Написал целую статью.
   Основные мысли были такие. Тургенев смотрит на Дон-Кихота как на восторженного идеалиста и энтузиаста, самоотверженного служителя великой идеи, за которую он готов отдать все. Взгляд такой в корне неверен. Дон-Кихот - тип отрицательный. Он все делает из подражания, все идеи его - наносные, вычитанные из книг, весь он полон самообожания и самолюбования. На грани новой истории стоят зловещие образы двух "интеллигентов" - Гамлета и Дон-Кихота, знаменующие наступление эпохи полного разрыва между мыслью и чувством, эпохи исчезновения всякого непосредственного душевного движения.
   Я был очень доволен своею статью. Собрал к себе товарищей и прочел. Много спорили. Был, между прочим, и Печерников. На следующий день он мне сказал в университете, что передал содержание моего реферата своему сожителю по комнате, студенту-леснику Кузнецову, - тот на него напал так. что не дал спать до трех часов ночи.
   - Уж я ему: да я тут ни при чем, это все Смидович. За что ж ты на меня так? Ничего слушать не хочет, пушит во все корки.
   Печерников предложил устроить еще раз это же чтение на квартире у них. Здесь состав слушателей оказался интереснее, чем у меня, споры - ярче и углубленнее. И возникла мысль:
   - Господа! Давайте начнем собираться систематически, устроим кружок.
   Все эту мысль одобрили. А я был в восторге. Наконец-то будет то, без чего студенческой жизни и представить невозможно, без чего позорно студенту: "студенческий кружок". В спорах будут вырабатываться взгляды, оттачиваться мысль, приобретаться навык говорить и спорить. Сговорились делать так: один из членов кружка пишет реферат, передает его для предварительного ознакомления другому члену кружка, и этот выступает первым, так сказать, "официальным оппонентом", а за ним уже и другие.
   Печерников предложил к следующему собранию кружка накисать реферат на тему: "Что такое разврат?" Я вызвался быть официальным оппонентом.
   Очень скоро, дня через два, Печерников передал мне написанный реферат. Я прочел и изумился: говорил Печерников так хорошо, а тут все было так серо, так банально! Слог вычурный а претенциозный, встречались выражения вроде: "поступательный прогресс". Основная мысль была очень благородная и "регрессивная": истинная любовь возможна только при общности миросозерцании и идеалов, любящие прежде всего должны видеть друг в друге товарища и соратника, а лишь потом, во вторую очередь, - женщину или мужчину. Если таких отношений нет, то будет не любовь, а разврат. И большинство современных наизаконнейших браков представляет собою неприкрытый разврат.
   Я стал думать над поставленным вопросом, выяснять к нему свое собственное отношение. Конечно, нужно прежде всего смотреть на все совершенно рационально, чтобы всему были свои разумные основания. Каков основной критерий хорошего или дурного действия? Вполне ясно: общественно-полезно - то хорошо, что общественно-вредно - то дурно. Что общественно-безразлично - то касается только самого человека и никак не должно вызывать к себе осуждения. При таком критерии, - а он бесспорен, - почти вся область половых отношений самих по себе совершенно выходит из сферы морали. Пусть люди сходятся хотя бы и для голого физиологического удовлетворения, без всякой общности идеалов и миросозерцаний. Кому до этого дело? Вреда никому нет. Кому какой вред, что проститутка продает свое тело? Это дело ее. В настоящее время личность ее терпит великое унижение именно потому, что и она сама и все, кто ею пользуется, смотрят на ее дело, как на что-то позорное. Как в средние века позорным считалось дело врача или актера. Если проститутка будет уважать свой труд, то никакого унижения личности не будет. Соня Мармеладова была вполне права, когда продалась, чтобы спасти свою семью. Чрезмерное пользование беспорядочными половыми сношениями - да, оно ведет к разрушению личности, оно, конечно, неблагоразумно, - но и только. А вовсе не разврат. Совсем столь же неблагоразумно курить, ложиться спать в шесть часов утра, не пользоваться чистым воздухом и подобное. Что же такое разврат? Разврат только то, когда мы пользуемся женщиною путем непосредственного физического или экономического принуждения. Все же остальное вполне допустимо с моральной точки. И для женщины нет ничего позорного продавать свое тело, как она продает свой труд.
   Собрались. Печерников прочел свой реферат. Я стал возражать. Моя точка зрения всех возмутила. Но у Печерникова почему-то глаза весело горели. Дальше я перешел к форме его реферата, отметил гимназически-напыщенные обороты и спросил:
   - Скажи, пожалуйста, что такое - "поступательный прогресс"? Разве бывает поступательный регресс или отступательный прогресс?
   Печерников, прикусив губу, пристально глядел на меня поверх черных очков. Когда кончили возражать другие и слово было предоставлено ему, он бурно обрушился на меня. Говорил об "офицерски-обывательском" взгляде на женщину, о стремлении моем санкционировать самое гнусное отношение к женщине, о старании морально оправдать право мужчины покупать тело женщины, доведенной голодом до этой необходимости.
   Я сцепился с ним, возражал, выяснял свою мысль. Но Печерников ловко переиначивал мои слова, чуть-чуть сдвигал мои возражения в другую плоскость и победительно опровергал их, а я не умел уследить, где он мои мысли передвинул. Сплошная была софистика, но я был против нее бессилен. А Печерников не хотел знать пощады. Приперев меня своими возражениями к стене, он говорил:
   - Но раз ты ничего больше не имеешь возразить, то ты не имеешь права продолжать настаивать на своих взглядах, ты обязан честно и прямо от них отказаться. Ведь мы тут занимаемся не словесным фехтованием, а ищем истину!
   Он защищал взгляды, которые разделялись и всеми другими, поэтому и всем другим казалось, что я разбит по существу и только из самолюбия продолжаю настаивать на своем. Когда мы расходились, у меня было напряженно-улыбающееся, развязное лицо, а другие неохотно отвечали на мои вопросы, как будто делали мне снисхождение. Очень было тяжело на душе и бессильно. Меня не убедили возражения Печерникова, мой взгляд казался мне более "рациональным", и я не мог признать себя бесчестным, что не отказался от своих мнений.
   Назавтра в университетском буфете пил чай. Подошел Печерников. Мое лицо стало напряженным. Он приветливо пожал мне руку, сел рядом, хорошо заговорил о газетных новостях. Потом с лукавой усмешкой поглядел на меня поверх черных очков.
   - Что, брат, попало тебе вчера от меня? Поделом. Това-арищ называешься! Придрался к описке и высмеял перед всеми. Нет, брат, на мне обожжешься! Голыми руками за меня не берись... А по существу дела я вчера гораздо больше был согласен с тобою, чем с собой.
   - Как?!
   - Черт ее, очень миндальничаем в этом вопросе. Истинно великие люди нисколько тут не стеснялись и совсем не связывали себя всякими общностями идеалов и миросозерцании. Просто жили вовсю и брали женщин, какие нравились. Юлий Цезарь, Наполеон, Гарибальди? Лассаль. Если б ты меня не разозлил, я бы сдал тебе большинство своих позиций.
   Я грустно сказал:
   - А сам же ты вчера говорил, что мы занимаемся не словесным фехтованием, а ищем истину.
   Он умиленно пожал сверху лежавшую на столе мою руку.
   - Верно. Свинья, брат, я!
   На следующем собрании был поднят вопрос, не ввести ли в кружок курсисток. Я этому очень обрадовался. Я все еще не был знаком ни с одной курсисткой, а курсистка мне представлялась идеалом женщины. Как будет хорошо, когда девушки будут участвовать в наших спорах, когда, опять, наконец, очутишься в женском обществе! Но Печерников решительно выступил против:
   - Ну их к черту, бабье! С ними кружок приобретет совсем другой характер. Между собою мы спорим, чтобы найти истину, а если они будут слушать, каждый станет стараться блистать, во что бы то ни стало оставаться победителем. А сами они что скажут умного?
   Большинство с этим согласилось. Я не решался очень настаивать: уж конечно, если Печерников захочет блистать, то я постоянно буду попадать в то положение, в каком очутился на его реферате.
   
   —
   
   Кружок наш расширялся. Очень скоро с литературных и моральных тем мы перешли на темы общественные, - они больше всего занимали всех. И меня эти темы начинали захватывать все сильнее. Я усердно читал Михайловского, В. В. (Воронцова), Глеба Успенского, Златовратского, книги о русской общине, об артелях, о сектантстве. "Отечественные записки", орган революционного народничества, выходившие под редакцией Салтыкова-Щедрина, были уже в 1584 году закрыты. Этого журнала в библиотеках не выдавали. Но в нашей университетской студенческой библиотеке его можно было получить, и я просматривал его год за годом. Выходил журнал "Северный вестник", в нем писали бывшие сотрудники "Отечественных записок" и сам Михайловский. Цензура жестоко теснила журнал, но, должно быть, уже намечался и в самом народническом течении некоторый идейный распад. Журнал был много бледнее "Отечественных записок". Однако мы усердно читали его, особенно статьи об общине и рационалистических сектах в народе - штундистах, духоборах и т. п.
   В нашем кружке студент-лесник Кузнецов прочел реферат: "Что такое народничество?" Кузнецов раньше был офицером, ему, рассказывали, предстояла хорошая карьера, но он вышел в отставку и поступил в Лесной институт, очень нуждался и учился. В реферате своем он говорил о великом стремлении мужицкой души жить "по правде", "по-хорошему", о глубокой революционности мужика, о блестящих возможностях, которые заложены в общине, в артели, в кооперации, в сектантстве. Через них можно бы было, минуя капиталистическую стадию, перейти прямо к социалистическому строю. А правительство всячески душит эти глубоко народные формы коллективизма, теряет возможности, которые никогда уже больше не смогут повториться, и насаждает у нас капитализм, грозящий ввергнуть Россию в те же бедствия пауперизма, от каких погибает Западная Европа.
   Вскипели ярые споры. Мужицкая правда?! Но какая ей цена, если она совершенно не сознательна? Какая цена всему этому прекрасному мужицкому укладу, если он существует, говоря выражением Глеба Успенского, "без своей воли"? Изменились условия, попал мужик на фабрику, ушел из-под "власти земли", - и происходит полное разложение его душевного уклада, и человека целиком захватывает городская "пинжачная" цивилизация с ее трактиром, гармоникой и сифилисом. Что делать, чтоб спасти и сохранить народну