Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.veresaev.net.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Андрей Лещенко. Желаем Вам приятного чтения!

Викентий Викентьевич Вересаев


                               ПУШКИН В ЖИЗНИ


           Систематический свод подлинных свидетельств современников



     Предисловие Дм. УРНОВА и Вл. САЙТАНОВА
     Вступительные заметки к главам, дополнения и комментарии Вл. САЙТАНОВА
     Художник Г. САУКОВ
     Текст печатается по изданию: Вересаев В. В.
     Пушкин в жизни: В 2-х т. М.: Советский писатель, 1936. Т. 1, 2.
     Рецензенты:
     член-корреспондент АН  СССР  В.  Р.  ЩЕРБИНА,  ст.  научные  сотрудники
Государственного музея А. С. Пушкина Н. М. ВОЛОВЕЦ и С. Т. ОВЧИННИКОВА

     (c)   Подготовка   текста,   предисловие,    комментарии,    оформление
издательства "Московский рабочий", 1984 г.


                            Монтаж мнений эпоха

     Эта книга была открытием. Вышедшая впервые в середине 20-х годов нашего
века  вересаевская  хроника  наряду  с   положительными   отзывами   вызвала
всесторонний  критический  обстрел,  однако   новизна   и   значение   книги
подтверждались даже оппонентами В. В. Вересаева. В конце  20-х  годов  вышла
книга "Молодой Толстой", такая же, в сущности,  книга-хроника,  составленная
из характеристик  и  автохарактеристик  великого  писателя,  монтаж  мнений,
"голос эпохи о Толстом" [Молодой Толстой в записях современников / Сост.  А.
Островский; Ред. и вступ. ст. Б. М. Эйхенбаума. Л.: Изд-во писателей,  1929,
с. 5.]. Жанр, найденный В. В. Вересаевым, утвердился.
     Со времен первой книги о  Пушкине,  работы  П.  В.  Анненкова,  которая
появилась в середине прошлого века и называлась "Материалы  для  биографии",
пушкинской биографии, это фактически  была  вторая  попытка  найти  какой-то
особый способ для того, чтобы представить читателям личность великого поэта.
Имелись замечательные  критические  статьи  и  отдельные  добротные  очерки,
разбросанные по журналам кропотливые изыскания и ряд крупных  монографий,  и
все же не было книги, такой вот книги, которую, говоря словами самого поэта,
"открыл и зачитался" - познакомился с Пушкиным.
     Когда ближе к концу века материалы Анненкова вышли вторым изданием,  на
них откликнулся рецензией Ф. Достоевский,  и  он  выразил  по  поводу  этого
фундаментального труда чувство двойственное  -  восторг  и  сожаление,  даже
досаду. Досадовал Достоевский на то,
     что второе издание мало чем отличается от первого, что двадцать  лет  с
момента первого издания прошли для автора как бы чредою незаметной (в смысле
учета новых фактов и новых точек зрения). В то  же  время,  отдавая  должное
этой выдающейся книге, Достоевский сожалел об  относительном  безразличии  к
ней, в чем видел проявление упадка интереса к Пушкину. "Зачем же  нам  новые
труды  о  Пушкине,  когда  и  старые  составляют  для  большинства   публики
совершенную  новость?"  [Достоевский  Ф.  "Светило  истинное"...  /Публ.  Н.
Бельчикова. - Лит. газ., 1971, 27 янв., с.  6.]  -  так  с  горькой  иронией
вопрошал Достоевский.
     Необходимо учесть, что тогда для большинства публики прежде  всего  сам
Пушкин был малодоступен. Судить об этом мы можем, в частности, по  переписке
А. Чехова: знакомые из Москвы, знакомые из Таганрога -  все  просят  у  него
помощи: предприимчивый петербургский издатель  А.  С.  Суворин,  у  которого
Чехов часто печатался, стал выпускать в  80-х  годах  действительно  дешевое
собрание пушкинских сочинений, и чеховская среда как бы  встрепенулась,  все
они - служащие, учителя, врачи, торговцы средней руки, - кто был  среди  них
книгочеем, потянулись к этим сереньким томикам. А ведь  как  бывало  в  свое
время, лет на тридцать - пятьдесят раньше - мы тоже можем узнать по  письмам
и  мемуарам:  приходили  люди  той  же  среды,  скажем,  в  известную  лавку
петербургского книготорговца Смирдина, смотрели книги Пушкина  и  уходили  -
дорого!  Но  секрет  заключался  не,  только  в  цене,  но  и  в   удобстве,
компактности нового издания, одним  словом,  была,  как  говорится,  найдена
форма, и Пушкин сразу стал ближе к читателям.
     В том же суворинском издании  были  собраны  в  том  числе  необходимые
сведения о Пушкине. Именно собраны, смонтированы, почти как у Вересаева.  Не
обзор, не очерк, а именно монтаж: биографическая канва, описание  внешности,
решающие отзывы критики. Читатель  узнавал  основное:  как  протекала  жизнь
Пушкина, как  он  выглядел,  что  думали  о  нем  некоторые  современники  и
потомки...  Всего  этого  было  очень  мало,  поистине  собрано  было  самое
необходимое,  однако  на  небольшом  примере  видно,  что  удалось   сделать
Вересаеву  в  развитие  этой  идеи.  Он  своим  обширным  монтажом   добился
портретности. Ведь когда  мы  смотрим  на  картину  или  портрет,  мы  видим
изображаемое целиком. Так и при чтении вересаевской  хроники  вырисовывается
перед нашим умственным взором подвижная, объемная, живая фигура.
     Условимся,  как  мы   в   данном   случае   будем   понимать   "живая":
разносторонняя и в то  же  время  обязательно  цельная.  Это  тот  же  самый
человек, который сочиняет стихи, подсчитывает долги - решает и творческие, и
житейские  проблемы.  Давайте  также  вспомним,  что  Викен-тий  Викентьевич
Вересаев (1867 - 1945), известный писатель, был по профессии  врачом  и  его
как психолога специально интересовала проблема  личности  в  разнообразии  и
единстве.
     "В течение ряда лет  я  делал  для  себя  из  первоисточников  выписки,
касавшиеся характера Пушкина, его настроений, привычек, наружности и пр.  По
мере накопления выписок я приводил  их  в  систематический  порядок.  И  вот
однажды, пересматривая накопившиеся выписки, я неожиданно увидел, что передо
мной - оригинальнейшая и увлекательнейшая книга,  в  которой  Пушкин  встает
совершенно как живой" [Вересаев В. Полн. собр. соч. М.: Недра, 1929, т.  13,
с. 5.] - так рассказывал Вересаев о своем замысле.
     Теперь это в пояснениях не нуждается. Кто ныне,  хотя  бы  немного,  не
пушкинист? А тогда сама идея должна была  сформироваться,  и  реализация  ее
требовала огромного труда. "О Пушкине  любопытны  все  подробности"  [А.  С.
Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. М.: Худож. лит., 1974, т.  2,
с. 60], - это еще его современник сказал. Однако подробности были распылены,
разбросаны, забыты, затеряны, на глазах у тех же современников нередко гибли
пушкинские реликвии, из жизни молча уходили люди, которые могли бы немало  о
Пушкине рассказать, сжигались письма, пропадали целые архивы. Но  даже  если
не сжигались и не пропадали, если собирались и исследовались, тем  не  менее
труден был синтез - проникновение в тайну такого человеческого  чуда,  каким
был Пушкин. Мы решимся высказать предположение, что друзья  поэта,  наиболее
близкие к нему люди остались перед потомством в наибольшем долгу:  они  мало
написали   о   Пушкине,   именно   из-за   необычайной   сложности,   просто
не-подъемности для них подобной задачи, хотя среди них были, как  мы  знаем,
выдающиеся литераторы.
     "Литература, касающаяся биографии Пушкина, уже очень обширна и растет с
каждым годом", - писал Достоевский, рецензируя переиздание книги  Анненкова,
и продолжал: "Особенно о дуэли Пушкина  и  времени  его  пребывания  на  Юге
России мы имеем очень обильные печатные сведения. Укажем  хоть  на  "Русский
архив", который с особенным усердием и пониманием, делающим  ему  величайшую
честь, печатал все, что находил любопытного для памяти Пушкина". В  "Русском
архиве" работал Петр Иванович Бартенев (1829 - 1912), сделавший для создания
Пушкинианы  действительно  необычайно  много  [Велика  заслуга  в  собирании
сведений о Пушкине и журнала  "Русская  старина",  редактором  которого  был
Михаил Иванович Семевский (1837 - 1892).].  Видеть Пушкина ему не  довелось,
однако он застал и знал пушкинский круг почти таким, каким являлся этот круг
при жизни поэта. "Как бы интересно было, как бы благодарны были читатели,  -
делал вывод Достоевский, -  если  бы  все  эти  разбросанные  сведения  были
приведены в порядок и связно  изложены!"  Многие  сведения,  однако,  так  и
оставались разбросанными еще долгое время.  Например,  рассказы  о  Пушкине,
записанные со слов его друзей в 1851 - 1860 годах Бартеневым, были извлечены
из его архива и вышли отдельным изданием  много  спустя  после  его  смерти,
почти одновременно с книгой Вересаева.
     На пути собирателей Пушкинианы вставали разные препятствия, в том числе
и даже прежде всего -  предостережение  самого  Пушкина,  которое,  конечно,
принял во-внимание  и  Вересаев.  Речь  идет,  разумеется,  об  известнейшем
пушкинском суждении из письма П. А. Вяземскому  (втор,  полов,  ноября  1825
г.), где упомянуты мемуары Байрона, уничтоженные сразу же после его  смерти.
"Зачем жалеешь ты о потере Записок Байрона? чорт с  ними!  слава  богу,  что
потеряны" - так писал Пушкин. "Многих моих оппонентов, - писал  Вересаев,  -
коробит то якобы умаление личности  Пушкина,  которое  должно  получиться  у
читателей вследствие чтения моей книги. И все они дружно цитируют  известное
письмо Пушкина к Вяземскому по поводу уничтожения Т. Муром интимных  записок
Байрона" [Вересаев В. Полн. собр. соч., т. 13, с. 13.]... Теперь  мы  знаем,
что Томас Мур, сам  поэт,  друг  и  биограф  Байрона,  был  как  раз  против
уничтожения и он лишь вынужден был  присутствовать  при  этом  аутодафе,  но
сейчас дело не в этом. Внимательнее вчитаемся в строки  Пушкина.  Но  прежде
учтем,  что  в  ту  же  самую  пору  Пушкин  усиленно  работал  над   своими
собственными  записками,  он  же  интересовался  книгой  "Беседы   Байрона",
вышедшей в Париже еще при жизни поэта. Противоречие?  Посмотрим,  что  пишет
Пушкин.  Выразив,  казалось  бы,  удовлетворение  или,  по   меньшей   мере,
безразличие по  поводу  гибели  исповеди  Байрона,  Пушкин  продолжает:  "Он
исповедался  в  своих  стихах,  невольно,  увлеченный  восторгом  поэзии.  В
хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть  искренностью,
то марая своих врагов. Его бы уличили... а там  злоба  и  клевета  снова  бы
торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением".
     Всмотримся в ход мысли Пушкина. Ведь он не против литературной исповеди
в принципе, для него весь вопрос в том, как исповедаться...  Беда,  с  точки
зрения Пушкина, была бы не в том, что Байрон поведал  о  себе  правду,  беда
была бы в том, что он бы не сказал правды, "он бы  лгал"...  И  лгал  бы  не
столько сам поэт лично, сколько  оказался  бы  ложным  избранный  им  способ
исповедоваться - в прозе. Правда о Байроне содержалась, по мнению Пушкина, в
его поэзии. Вся правда?  То  есть  вся  та  правда,  что  достойна  значения
Байрона?
     "Мы знаем Байрона довольно, - продолжал Пушкин. - Видели его  на  троне
славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе  посреди  воскресающей
Греции". И вновь возникает если не  противоречие,  то  сложность.  Подлинная
исповедь Байрона - его стихи. Однако перечисленное здесь Пушкиным,  как  то,
что современники знали о Байроне, собственно,  к  стихам  не  относится,  во
всяком  случае,  его  слава  -  это  не  только  стихи.  К  тому  же  лучших
байроновских стихов, написанных в Греции, наиболее пламенных, современники и
не знали, эти строки пролежали  под  спудом  более  ста  лет.  Зато  участие
Байрона в делах греческих повстанцев - героическая  драма,  за  которой  мир
наблюдал с величайшим вниманием. Пушкин прекрасно понимал значение  поэта  в
целом как явления, присутствующего в обществе, в  мире.  Он  же  представлял
себе,  как  никто  другой,  и  всю  проблему  передачи,  запечатления  этого
присутствия. Нужно ли видеть быт поэта? Этот вопрос ставит  в  своем  письме
Пушкин, и далее следуют  строки,  которые  действительно  часто  цитируются:
"Толпа жадно читает исповеди, записки etc.,  потому  что  в  подлости  своей
радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости
она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы!" Далее следуют  строки,
которые еще чаще цитируются: "Врете, подлецы: он и мал и мерзок  -  не  так,
как вы - иначе". Будем здесь особенно внимательны. Давая  отповедь  "толпе",
стремящейся унизить поэта, Пушкин проблему соотношения "великого" и "малого"
в одной личности  не  снимает,  он  подчеркивает,  что  все  это  необходимо
рассматривать не так, как обычно рассматривается, - иначе! А как? О том, что
поиски  решения  этой  проблемы   были   актуальны   для   самого   Пушкина,
свидетельствуют последующие, заключительные строки его письма.
     "Писать свои Memoires заманчиво и приятно, - так судит Пушкин,  пишущий
в это время собственные мемуары. - Никого  так  не  любишь,  никого  так  не
знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать  -  можно;
быть искренним - невозможность физическая. Перо иногда  остановится,  как  с
разбега перед пропастью - на том, что посторонний прочел бы равнодушно".
     Известно, что автобиографические записки Пушкину  пришлось  уничтожить.
Подумал ли он в тот момент о  судьбе  бумаг  Байрона?  Существует,  впрочем,
мнение, что  Пушкин  своих  записок  не  уничтожил,  во  всяком  случае,  не
уничтожил полностью; он  их,  возможно,  рассредоточил  по  своим  различным
произведениям - письмам, которые не  просто  письма,  заметкам,  критическим
статьям   и   т.   п.[С   наибольшей   полнотой   и,   как   представляется,
результативностью вопрос о записках Пушкина  был  изучен  и  освещен  И.  Л.
Фейн-бергом в книге "Незавершенные работы Пушкина", вышедшей впервые в  1955
году (М., 1955) и выдержавшей с тех пор несколько изданий.]
     Заканчивая письмо, Пушкин говорит: "Презирать - braver - суд  людей  не
трудно; презирать суд собственный невозможно".
     Таково  это  замечательное   письмо,   которое,   оказывается,   нельзя
цитировать в качестве вето -  запрещения  заглядывать  в  жизнь  творческого
человека. Перед нами, собственно, небольшая, однако очень насыщенная статья,
помещенное в письме-эссе о мемуарах, о трудности этого жанра, коварного -  и
легкого, и сложного в одно и то же время. Сложность в том, чтобы определить,
кто кого судит, какова позиция, с которой человек рассматривает себя  самого
и окружающих.  Обо  всем,  оказывается,  можно  говорить,  признание  в  чем
угодно - не проблема, искренность сама по себе не представляет  затруднений.
Трудно все это сделать истинным, отвечающим какой-то  высшей  норме.  Поиски
этой нормы и есть решающая проблема для Пушкина.
     Слово braver Пушкин передал как "презирать", но то  же  слово  означает
еще и "бросать вызов". Пушкин не очень  жалел  о  пропаже  записок  Байрона,
потому что предполагал (и не без оснований, насколько  по  разным  сведениям
можно судить), что эпатаж публики  составлял  их  главную  цель.  Не  в  том
заключалось дурное, конечно, что сообщались  какие-то  интимные  подробности
(могло ли это смутить Пушкина?), но в том, что презрение к  суду  людей,  по
мысли Пушкина, не совмещалось с высшим взглядом на жизненный путь и на  свое
предназначение.
     Гибель байроновских записок? Пушкин, кажется,  не  очень  сожалел  и  о
смерти самого Байрона, если вспомнить другое, более раннее его письмо к тому
же Вяземскому. "Тебе грустно по  Байроне,  а  я  так  рад  его  смерти,  как
высокому предмету для поэзии", - говорится в этом письме (24 - 25 июня  1824
г.). И следует объяснение: "Гений Байрона бледнел  с  его  молодостью".  Это
письмо, хотя оно и кратко, умещает в себе критический взгляд  на  творчество
Байрона, его эволюцию и на творческую  судьбу  вообще.  Поэт  уходит  раньше
смерти, если слабеют его стихи... И тогда героическая гибель оказывается его
последним важным для поэзии делом. Опять-таки не сама по себе смерть  поэта,
как и не опасная откровенность в автобиографии, имеет значение, но  все  тот
же "суд", то есть систематическая оценка, охватывающий  все  явление  взгляд
или, как выразился Достоевский, "связное изложение". И этот  суд  или  связь
остаются проблемой, штурмуемой Пушкиным до конца его собственных дней.
     С именем Пушкина связано появление в русской поэзии  совершенно  нового
принципа отношения к своим стихам. До Пушкина поэтические  сборники  русских
поэтов, и не только русских, строились совершенно иначе - по жанрам:  "Оды",
"Послания", "Элегии", "Баллады" и т. д. Трудно было  представить  себе  иной
принцип их структуры. Поэтому собрания лирики Пушкина начиная с первой части
"Стихотворений Александра Пушкина" производили странное,  даже  ошеломляющее
впечатление - названиями разделов стали даты, числа: 1816, 1817... И это был
далеко не формальный переворот. Перед читателями  стихи  развертывались  как
судьба поэта, во взаимодействии, сложном и реальном,  с  линией  его  жизни,
известной читателю из других источников, с жизнью самого читателя - ведь они
были  современниками,  и  большие  события  составляли  их  общий  опыт,   а
переживания поэта, само меняющееся  дыхание  его  стихов  читатель  невольно
соотносил с этапами своего взросления, с жизнью своего  сердца  и  со  своим
прошлым и будущим. Путь поэта, запечатленный  в  стихах  несравненной  силы,
выстраивался в огромный автобиографический роман,  но  не  одного  поэта,  а
всего поколения. Стихи были впаяны в  движение  времени,  привязаны  к  нему
точными  датами.  Стихотворные   строки   становились   словесными   знаками
исторического момента: раздел 1825 года (т. е. перед 14 декабря)  открывался
элегией "Андрей Шенье", 1826 год  -  программной  одой  "Пророк",  1827-й  -
"Стансами" ("В надежде славы  и  добра...").  Лирические  произведения,  так
выстроенные,  превращались  в  дневник  эпохи,  общественный   и   интимный,
отмечавший как события исторического звучания,  так  и  личные  переживания,
которые  ведь  тоже  окрашены  определенным  моментом,  по-своему  наполнены
воздухом истории. У современников они вызывали бурю ассоциаций и  были  чуть
ли не в такой же степени их стихами, как и пушкинскими. Жизнь  и  творчество
поэта сливались с ходом истории, делая его видимым  и  слышимым.  Гигантское
автобиографическое произведение, в котором  стихи  и  события  выступали  на
равных, как дополняющие друг друга эпизоды,  казалось,  не  имело  реального
автора:  поэт  был  только  соучастником  создания   этого   величественного
произведения, вместе с ним творила судьба, история.
     Заметим,  между  прочим,  что  для  того,  чтобы   добиться   связности
исторического и личного повествования, Пушкину приходилось  иногда  идти  на
хитрости - печатать стихи не под тем  годом,  в  который  они  были  реально
созданы. На некоторых  автографах  даже  стоят  две  даты:  дата  написания,
скажем,  "7  сент.  1830",  и  дата,   под   которой   следует   публиковать
стихотворение, - "1824". В этом проявляется  особое  отношение  ко  времени:
время - сюжет, человеческая жизнь - кривая, очерчивающая рельеф времени,  но
очерчивающая не всегда точно, иногда с запаздываниями или опережением. Иначе
говоря, он сам монтировал отражение реальной  жизни  в  поэтическом  зеркале
стихов, добиваясь отнюдь не того, чтобы выглядеть привлекательнее или скрыть
что-нибудь, но более точного и глубокого образа времени.
     Байрон первый взглянул на  свое  творчество  как  на  роман  в  стихах,
автобиографический и авантюрный, он также стал выставлять  даты  под  своими
стихотворениями. Он сделал первый шаг. Жизнь, история его поколения  еще  не
сливалась  со  стихами,  это  был  роман  с  одним  героем,   уникальным   и
неповторимым, он и интересен был своей неповторимостью, непостижимостью  для
мира людей. Для такой поэтической биографии  прозаическая  канва  его  жизни
служила только опорой, точкой приложения мифа. Легенды, его окружающие,  его
образ в глазах современников были не менее важны, чем  реальные  события,  а
часто и более. Поэзия Байрона и  его  жизнь  вместе  должны  были  создавать
представление о диковинном  и  могучем  существе,  своеобразном  божестве  в
человеческом облике,  его  путь,  его  слова,  привычки,  поступки,  взгляды
следовало изучать, как изучается редкое и  величественное  явление  природы.
Вот почему Вяземский, как и все читатели английского поэта, жалел об  утрате
его записок. Какая потеря  для  истории!  Но  не  для  поэзии,  подчеркивает
Пушкин. "Он исповедался в своих стихах..." Прозаическая история жизни мешала
бы его автобиографическому роману в стихах, отвлекала и заслоняла бы собой в
глазах толпы его истинный образ и смысл, подсовывая вместо этого знакомые ей
чисто человеческие, общие всем и часто пошлые черты, не осветленные пламенем
его поэзии, не поднятые ее силой для высшего взгляда и суда.
     Пушкин шагнул  дальше.  Жизнь  человека  в  молодости,  зрелости,  даже
старости (хотя Пушкин физически не дожил  до  нее)  получила  благодаря  его
поэзии впервые точное художественное воплощение в русском слове.
     Смешно  и  нелепо  опровергать  эту  жизнь  какими-то   биографическими
несовпадениями. Она выше этих частных фактов.  У  прозаической  жизни  певца
свое место. Для Байрона - это  отдельный  том,  "Жизнь  поэта",  входящий  в
собрание его сочинений наравне с лирикой и поэмами.  Для  Пушкина  -  особая
стихия, часть целого, сплетенного из стихов и поступков, событий  частных  и
исторических, поэм  и  их  восприятия  современниками.  Поэтому  кропотливое
изучение   биографических   деталей,   тщательное   установление   маршрутов
путешествий, дат, местностей и зданий, людей, с которыми встречался  и  даже
только мог встречаться  поэт,  в  пушкинском  случае  не  есть  чрезмерность
увлеченности или какой-то странный перекос в  отношении  изучения  биографии
поэта. Все эти детали накрепко связаны с его поэзией, это ее часть, подобная
по-своему его стихам. И все пушкинское время,  не  случайно  названное  так,
имеет прямую связь с его творчеством, вбирается им и, освещая  его  изнутри,
освящается им.
     Вот почему проблема биографии поэта встает в совершенно новом значении:
это картина эпохи. И здесь особенно важно услышать разные голоса - актера  и
дипломата, военного и крестьянина, светской дамы и дочери деревенского попа.
Более того, она допускает даже использование  не  вполне  доброкачественного
материала. "Отвергая явно недостоверное, не следует пренебрегать неточным  и
сомнительным, памятуя,  что  взгляд  современника  всегда  субъективен,  что
бесстрастного рассказа о виденных событиях и лицах не существует, что вместе
с фактом в воспоминания неизбежно попадает отношение к факту и что самое это
отношение есть драгоценный исторический материал" [Вацуро  В.  Э.  Пушкин  в
сознании современников. - В кн.; А. С. Пушкин в воспоминаниях современников:
В 2-х т, М., 1974, т. 1, с. 5.], - пишет современный историк-пушкинист.
     Казалось бы, простая, очевидная  мысль,  положенная  в  основу  монтажа
Вересаева, имела долгую предысторию, ее нащупывали и искали больше ста  лет.
Современникам Пушкина и Байрона распространенные тогда жизнеописания поэтов,
во  многом  подобные  литературным  мистификациям  -   подделкам   "народных
преданий" или таинственно-скрытым "авторствам", -  казались  не  подлежащими
разоблачению. В них была своя долговечность, прочность, недоступная никакому
документальному опровержению. Ведь в них содержался  образ,  а  стало  быть,
действительно содержалась истина, по крайней мере, в  романтическом  смысле:
цельно схваченная суть творческой личности. Образ этот  создавался  в  общем
представлении  самим  поэтом  в  процессе  особого  жизнетворчества,   образ
фиксировался литературными душеприказчиками. Не  надо  думать,  что  он  был
плодом чистого вымысла. Тут власть вымысла, идеи проявлялась в том, что сама
жизнь должна была ей подчиниться, воплотиться в  заданную  ею  форму.  Такое
приведение жизненной практики в  соответствие  с  поэтической  теорией  было
необычайно опасным, рискованным, требовало выдержки, мужества.
     Принцип романтической биографии  как  соответствия  признанному  образу
держался долго. Затем  биографии  стали  создаваться,  напротив,  на  основе
критической проверки фактов. Это не означает, конечно, будто раньше и фактов
не проверяли, но важен принцип, цель. Так, Анненков,  взявший  у  романтиков
только  форму,  но  работавший  уже  не  в  романтическую   эпоху,   нарушал
сложившийся образ Пушкина в очень большой мере. Нарушение ведь необязательно
должно сводиться к какому-то нелицеприятному  разоблачению.  Напротив,  поэт
может быть возвышен, как и получилось у Анненкова. Но важен опять-таки самый
принцип: думали о поэте одно, читали совсем другое... Ходячие  представления
о личности  Пушкина  сводились,  в  общем,  к  тому,  что  это  был  "гуляка
праздный",  только  поэт,  птица  певчая.  На  страницах   книги   Анненкова
развертывались   труды   и    дни    литературного    труженика,    человека
государственного ума,  философских  наклонностей,  историка-исследователя...
Если при разборе пушкинских  бумаг  современники,  наиболее  близкие,  могли
удивляться: "Пушкин - мыслитель, кто бы мог подумать!", то книга  Анненкова,
написанная на основе тех самых бумаг, делала это  представление,  совершенно
новое, широким достоянием.
     В начале  нашего  века  на  Западе  стали  появляться  одна  за  другой
своеобразные антибиографии, сугубо направленные против каких бы то  ни  было
привычных представлений  о  выдающихся  личностях.  В  результате,  конечно,
какие-то застарелые легенды и мифы окончательно развеялись. Но ведь сами эти
книги были тоже мифы, легенды  навыворот  -  по  сравнению  с  "засахаренным
ангелом",   другая   крайность,   тоже   неправда.   Позднее,   в   процессе
диалектического "снятия" противоположных крайностей,  биографии  попробовали
сделать исключительно документальными.  И  превратились  они,  по  выражению
Бернарда Шоу, в  подобие  адресно-справочной  книги,  где  цельного  образа,
понятно, не найти, но зато имеется полный, прямо алфавитный  свод  сведений,
вся подноготная, в том числе "счета за стирку",  что  когда-то  были  камнем
преткновения и для почитателей, и для ниспровергателей. И вот все на виду, а
личность, привлекавшую мир, увидеть как-то не  удается!  Что  же  делать?  И
только  теперь  соотечественники  Байрона,  начавшие  еще  при   его   жизни
записывать разговоры и составлять о нем  записки,  пришли  к  идее  монтажа,
подобного вере-саевскому. Такие же антологии  известны  ныне  итальянским  и
немецким читателям о своих поэтах. Идея, подсказанная  в  пушкинском  случае
совершенно особенным соотношением жизни поэта и эпохи,  в  которую  он  жил,
принципиальным включением в его биографию почти  всего  содержания  текущего
момента  с  его  индивидуальными  отголосками  в  различных  людях,  в   его
собственной судьбе, оказалась чрезвычайно плодотворной.
     Итак, принцип монтажа. Говорит эпоха,  говорит  множество  разноречивых
голосов, но, поскольку говорят они об одном и том  же  человеке,  облик  его
четко прорисовывается. Вересаев взял на себя задачу, казалось бы,  скромную,
подготовительную,  разведывательную.  За  неимением  связной  биографии,   в
которой бы известная  нам  сумма  фактов  была  бы  сфокусирована,  придется
предложить подборку, мозаику сведений, согласующихся и спорящих между собой.
Такова  исходная  посылка.  И  Вересаев  проделал  колоссальную  работу   по
собиранию и систематизации свидетельств  современников  и  документов.  Идею
сформулировал еще Гете, который сказал, что поэт творит много книг, создавая
одну - книгу своей жизни. И.Вересаев называет свой труд - "Пушкин в жизни".
     Дело не только в объеме проделанного труда. Вересаев  проявил  интуицию
искателя-исследователя и чутье художника. Скажем, какие сведения  о  Пушкине
можно найти в письмах И. С. Аксакова? Это человек другого поколения, Пушкина
он не знал. Действительно, ничего о Пушкине в его письмах мы  не  найдем,  а
Вересаев нашел. Правда, найденное им характеризует не самого Пушкина, а  его
Близкую  знакомую А. О.  Смирнову-Россет,  но  в  таких  резких,  отчетливых
тонах, что получается характеристика не одной  Смирновой,  но  самого  стиля
жизни высшего слоя петербургского общества, в  котором  поэт  принужден  был
находиться в последние годы жизни.
     В этой книге, благодаря искусству собирателя, для нас сохранено  немало
ярких черт, выбранных с любовью  и  пониманием  из  бесчисленного  множества
сообщений и публикаций о  Пушкине  и  его  времени.  Сохранено,  потому  что
богатый материал был бы иначе недоступен в  наши  дни  во  всей  полноте  не
только читателю, интересующемуся Пушкиным, но и  специалисту.  И  расположен
этот материал,  при  строгой  хронологии,  с  таким  блеском  остросюжетного
повествования, что от книги невозможно оторваться:  играя  на  сплетениях  и
противоречиях документов, Вересаев создал  очень  плотную  повествовательную
ткань, такой редко удается достичь и в авторской прозе. "Пушкин в жизни" был
первой попыткой заменить биографию документальным романом. Цель такой замены
заключалась не в увлекательности самой по себе, потому, дескать, что  читать
интереснее! Конечно, что интересно читается - это хорошо и важно, но все  же
не в этом главное. "Поэзия - правда" - принцип, разделяемый самим  Пушкиным.
В ту  эпоху  это  было  всесторонне  обдумано  -  исключительная  истинность
художественного образа, запечатлевающего живое явление. Продуктивно работает
мысль историка, глубоко проникает в материал, в  суть  явления,  в  характер
исторического деятеля, но вот та же самая фигура или то же событие возникают
под пером художника, и сразу же неисчислимые и неуловимые оттенки проступают
перед   нами.   Неисчислимые   и   неуловимые,   они,    однако,    собраны,
сконцентрированы в образе. Вересаев не пишет портрет Пушкина сам, он  делает
это как бы чужими руками, сам же  он  проводит  очень  умело  художественный
принцип контраста, разноречия, при этом все скрепляется, связывается  единой
мыслью о Пушкине - великом поэте.
     Когда книга Вересаева вышла, то, судя по рецензиям, она  не  устраивала
критиков, потому что не укладывалась в односторонние  концепции  пушкинского
творчества. В отличие от схем, то  была  живая  книга  -  о  живом  Пушкине.
Вересаев  создал  редкостный  эффект  присутствия  великой  личности.  А  не
повредит ли подобный эффект великой личности и надо ли нам с ней знакомиться
столь  непосредственно?  Необходимо  отметить,  что  сам  Вересаев  не   без
колебаний  отвечал  на  подобный  вопрос.  Вернее,  позиция  у   него   была
определенная, однако она предусматривала колебания во  взгляде  на  Пушкина,
раздвоение в представлениях о нем как о человеке и как о художнике,  творце.
"Подлинно великий человек с честью выдержит  самые  "интимные"  сообщения  о
себе. А не выдержит, - и не надо" [Вересаев В. Полн. собр. соч., т.  13,  с.
16.]. Книга же, в особенности  теперь,  когда  мы  знаем  о  Пушкине  и  его
окружении еще больше, производит впечатление  другое,  удивительно  цельное,
хотя и не простое, но цельность и простота ведь не одно и то же! С  течением
времени становится видно все отчетливее, что так называемая "вся  правда"  о
Пушкине только  очищает,  возвеличивает  его  облик.  Главное  -  сам  склад
личности. Есть выдающиеся люди, общественный облик которых сохраняется  лишь
в ореоле "возвышающего обмана". Но к знаменитостям  такого  рода  Пушкин  не
принадлежал. Его житейский облик, в отличие от Байрона, был  не  завышен,  а
занижен в глазах даже самого непосредственного окружения. Что уж говорить  о
"светской черни", если даже некоторые близкие  друзья  поэта  открывают  для
себя Пушкина по-настоящему только после его смерти. С годами, по  мере  того
как накапливались сведения, монтировался  коллективный  пушкинский  портрет,
высказывался о нем голос эпохи,  выше  становилась  его  чисто  человеческая
репутация. Конечно, есть личности, яркие личности, которым разоблачения  или
саморазоблачения могут принести непоправимый вред. Это  люди  в  самом  деле
раздвоенные: занимаясь пустяками, они, как Наполеон в изображении  Толстого,
делают вид, будто решают задачи мировой важности.  Пушкин,  если  уж  на  то
пошло, садясь за карточный стол, не изображал из себя стратега или философа.
Строй пушкинской личности замечателен тем, что  невозможно  запятнать  такую
личность - человека, который не затаил, а во всеуслышанье сказал, что бывает
подчас "ничтожней всех ничтожных"... Стыдясь  самого  себя,  Пушкин  тем  не
менее "строк печальных" не смывает  в  своей  памяти.  "...В  этой  глупости
несчастной у ваших ног я признаюсь", - способность сознаться  в  собственной
глупости, когда совершена, соответственно, глупость, признать, что вел  себя
опрометчиво  или  легкомысленно,  когда  поведение   было   опрометчивым   и
легкомысленным, не смывать этих строк из памяти и вместе с тем твердо стоять
в вопросах принципа и чести, одним словом, полнота самосознания  -  вот  что
отличает Пушкина и делает его совершенно неуязвимым для "разоблачений"  [Как
не поддаются пародированию пушкинские произведения, потому что они почти все
уже пронизаны тончайшей иронией самого автора. Во всяком  случае,  там,  где
подобная ирония  есть,  они  неуязвимы  для  пародии.  Существующие  пародии
адресованы  не   автору   -   читателям.   Это,   собственно,   пародии   на
прямолинейно-тупое восприятие Пушкина.].
     Подбирая материалы, Вересаев, разумеется, проверял их достоверность.  В
то же время избранный им принцип таков, что проверка совершается сама собой,
автоматически,   свидетельства   контролируют   друг    друга,    происходит
саморегуляция представлений о Пушкине.  Ведь  что  нам  важно?  Представить,
допустим, как Пушкин выглядел, какое впечатление производил на окружающих. И
вот  из   всех   свидетельств,   собранных   Вересаевым,   сочувственных   и
неприязненных,  дружеских  и  враждебных,  а  также,  что  по-своему  важно,
безразличных,  индифферентных,  мы  получаем   вполне   объективный   ответ:
наружность была, как выразился один современник, "необещающая".  Окажись  мы
на месте современника, то, скорее всего, внимания без подсказки на  великого
поэта не обратили  бы.  Так  случилось  с  Тургеневым:  "...Я  столкнулся  с
человеком среднего роста, который, уже надев шинель и  шляпу  и  прощаясь  с
хозяином, звучным голосом воскликнул: "Да! Да! Хороши наши министры!  Нечего
сказать!" - засмеялся и вышел. Я успел только разглядеть его  белые  зубы  и
живые, быстрые глаза. Каково же было мое горе, когда я узнал потом, что этот
человек был Пушкин"...  (Литературные  и  житейские  воспоминания.  Вечер  у
Плетнева, 1868). Тот же самый наблюдатель  увидел  бы  в  подобной  ситуации
гораздо  больше,  заставил  бы  себя  увидеть,  если  бы  оказался   к   ней
подготовлен, если бы уже знал, что смотрит на Пушкина,  как,  например,  это
описано у Герцена, видевшего  Пушкина  в  зале  Благородного  собрания,  где
говорили: "Вот он! Вот он!"
     Увидеть - это еще не означает  узнать:  задача  усложняется,  когда  мы
знакомимся с миром поэта, входим туда  различными  путями,  в  сопровождении
разных лиц, в том числе его самого. А мы уже убедились хотя  бы  на  примере
письма о мемуарах, что Пушкин очень часто ответ на поставленный вопрос дает,
представляя всю картину своих  размышлений,  картину,  в  которой  еще  надо
разобраться.
     Как бы там ни было, пушкинский облик, внешний и  внутренний,  предстает
перед нами, благодаря этой книге, с незаменимой непосредственностью.
     А  поэзия?  Творчество?  Таков  был  один  из   критических   вопросов,
обращенных в свое время  к  Вересаеву:  где  же  в  его  книге  Пушкин-поэт?
Опять-таки разберемся. Во-первых, открывая любую книгу  о  Пушкине,  мы  уже
подготовлены, мы знаем, что идет речь о творце, о  поэте,  и  читаем  каждую
страницу сквозь "магический кристалл", через  призму  этого  знания.  Сейчас
целые исследования выходят об отдаленных пушкинских родственниках, и  мы  не
спрашиваем, как правило, зачем, собственно, это делается, потому что ясно: в
общей картине любая деталь,  любое  лицо  может  сыграть  свою  дополняющую,
проясняющую роль. А тут не "седьмая вода  на  киселе",  тут  сам  Пушкин  во
множестве  подробностей  своего  поведения   и   облика.   Во-вторых,   поэт
присутствует  в  этой  книге:   ведь   существенный   материал,   касающийся
творческого процесса, Вересаев включил в свою хронику.  Наконец,  в-третьих,
чрезмерная забота о том, достаточно ли "красиво" выглядит  поэт  в  том  или
другом случае, служила, как  ни  странно,  умалению  пушкинского  величия  и
значения. Выше уже было сказано: давняя тенденция видеть в  Пушкине  "прежде
всего поэта", "преимущественно поэта", "только поэта" скрывала на самом деле
недооценку и творчества, и личности Пушкина. Чем полнее представляем мы себе
Пушкина, тем он становится величественнее  и  как  поэт  -  книга  Вересаева
служит такому знанию.
     Она - общедоступный источник обширных сведений о  Пушкине.  Прекрасное,
поучительное  и  вдохновляющее  чтение.  Труд,  достойный  стать  постоянным
спутником собрания сочинений Пушкина наряду с такими книгами, как "Пушкин  в
воспоминаниях современников", "Пушкин и его  окружение",  "Друзья  Пушкина",
как исследования наших  крупнейших  пушкинистов:  М.  П.  Алексеева,  Д.  Д.
Благого, С. М. Бонди, В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, Л. П. Гроссмана, Г.
А. Гуковского, Н. В. Измайлова, Б. Л. Модзалевского, Б. В. Томашевского,  Ю.
Н. Тынянова, И. Л. Фейнберга, М. А. и Т. Г. Цявловских, П. Е.  Щеголева,  Д.
П. Якубовича.
     Первое издание книги Вересаева "Пушкин в жизни" появилось  в  1926  г.,
последнее, подготовленное автором, в 1936-м. С тех пор, как говорится, книга
стала библиографической  редкостью.  При  попытках  переиздать  ее  возникал
вопрос, не имеет ли смысл вместе с тем переработать и прежде всего дополнить
издание? Действительно, если для своего времени Вересаев владел материалом в
достаточной полноте, то ныне мы уже знаем о Пушкине больше. И все же  работа
Вересаева выдержала проверку временем. Прежде всего, круг основных  сведений
о Пушкине при Вересаеве уже  сложился  и  был  ему  доступен.  Далее,  книга
Вересаева - это своеобразное  создание,  она  подчинена  авторской  воле,  и
вторгаться в это создание со стороны нет оснований.
     Общий объем хроники Вересаева  около  шестидесяти  печатных  листов,  в
последнем издании это составляло два  тома.  В  данном  случае  решено  было
ограничиться одним томом и охватить важнейший, наиболее драматический период
жизни и творчества Пушкина от возвращения из Михайловской ссылки до  роковой
дуэли.   В   этих   пределах   главы   книги    Вересаева    воспроизводятся
последовательно. Вместе  с  тем,  поскольку  наши  представления  о  Пушкине
действительно развиваются, текст дополнен вступительными заметками к каждому
разделу и комментариями [Большую помощь в подготовке этого  издания  оказали
сотрудники библиотеки Государственного музея А. С. Пушкина И. Н. Врубель, С.
Н. Тихомирова, В. Ф. Муленкова, М. Е. Еремеева, а также Э. Л.  Безносов,  М.
Н. Лулова и А. Л. Степанов]; здесь учтены важнейшие достижения пушкинистики,
проливающие  в  самом  деле  новый  свет  на  события.  К  таким  материалам
относятся, прежде  всего,  переписка  семьи  Гончаровых,  семьи  Карамзиных,
дневник Д. Ф. Фикельмон, изыскания, проведенные М. Яшиным и  Э.  Герштейн  в
придворных архивах, биография поэта, написанная Ю. М. Лотманом,  и  др.  Все
это появилось уже у нас на глазах и не могло  быть  известно  Вересаеву.  Из
новооткрытых  сведений  здесь  можно  привести  только  самое  основное,  за
подробностями читатель может обратиться к соответствующим изданиям, здесь, в
свою очередь, указанным.
     Выпуская эту книгу, издательство  "Московский  рабочий"  надеется,  что
делает достойный подарок всем, кто с благоговением, и любовью произносит имя
Пушкина.

     Д. М. УРНОВ, В. А. САЙТАНОВ





                                ОТ РЕДАКЦИИ

     Документы,  отобранные  Вересаевым,  раскрывают   психологию   бытового
поведения великого художника. Творческий фон  в  этой  книге,  как  правило,
остается  "за  кадром",  вот  почему  каждой  главе  редакцией   предпосланы
вступительные заметки, которые напоминают об основных событиях  литературной
биографии Пушкина. В тексте сделаны некоторые сокращения и  устранены  явные
опечатки. Отдельные поправки внесены  в  библиографические  указания  В.  В.
Вересаева. Как правило, полная библиографическая информация  дается  им  при
первом упоминании источника. Однако этот принцип  был  выдержан  автором  не
везде; в настоящем же издании он проведен  последовательно  по  всей  книге:
наиболее полные библиографические описания перенесены к  первому  упоминанию
источника, в отдельных случаях ссылки дополнены указаниями на  год  и  место
издания источника.
     Сохранен знак*, которым В. В. Вересаев обозначал  наименее  достоверные
материалы. Серьезные сомнения также вызывает  правдивость  "Записок"  А.  О.
Смирновой-Россет (не путать с ее "Автобиографией",  достаточно  надежной)  и
"Дневника" А. С. Суворина, не отмеченных В. В. Вересаевым.
     Символами Х7 и VV обозначен  текст,  к  которому  имеются  комментарии.
Арабскими цифрами нумеруются подстрочные примечания.  Сноски,  принадлежащие
В. В. Вересаеву, никак не оговариваются, сноски,  сделанные  при  подготовке
данного издания, снабжены  пометой  "Прим.  ред.".  В  комментариях  в  этих
случаях используется помета "В. С".
     Разнородные, не  всегда  тождественные  сокращения  основных,  наиболее
часто  упоминаемых изданий сведены в особый список, который читатель  найдет
в конце книги.











                                   ПУШКИН

                                  в жизни
                                  В Москве
              От переезда в Петербург до путешествия в Арзрум
                            Путешествие в Арзрум
                              Перед женитьбой
                         Первые годы женатой жизни
                             Поездка на Восток
                             В придворном плену
                            Анонимный пасквиль.
                       Первый вызов. Женитьба Дантеса
                      Дуэль, смерть и похороны Эпилог
                     В Москве (Сентябрь 1826-май 1827)


     Рождение  будущего  поэта  Москва  встретила  беспрерывным  праздничным
звоном  своих  "сорока  сороков".  Правда,   салют   был   приветствием   не
новорожденному Александру Пушкину - 26 мая 1799 года до второй столицы дошла
весть о появлении на свет внучки императора Павла Марии.  Но  история  умеет
по-своему отмечать важные даты: в России, в Москве явился в  мир  величайший
поэт.
     Древняя столица Руси  была  к  этому  времени  большим  полуевропейским
городом, разбросанным, людным и пестрым, с маленькими домишками  и  барскими
усадьбами в центре, е гулкими бревенчатыми и тихими немощеными мостовыми.  В
переулках Басманной части и Чистых  прудов  незаметно  закладывались  основы
характера будущего поэта, его строя чувств. Здесь он впервые  узнал  русскую
речь, ставшую потом его судьбой, услышал стихи, увидел живых поэтов и открыл
для себя таинственный мир книг.  Здесь  он  в  первый  раз  соприкоснулся  с
историей. Москва стала для его таланта огромной колыбелью, не сравнимым ни с
чем городом его детства.
     "До одиннадцатилетнего возраста он воспитывался в родительском доме,  -
рассказывал Лев Сергеевич Пушкин, младший брат поэта.  -  Страсть  к  поэзии
проявилась в нем с первыми понятиями: на восьмом  году  возраста,  умея  уже
читать и писать,  он  сочинял  на  французском  языке  маленькие  комедии  и
эпиграммы на своих учителей... В 1811 году открылся Царскосельский лицей,  и
отец Пушкина поручил своему брату Василию Львовичу отвезть его  в  Петербург
для помещения в сие заведение..." Город детства остался позади.
     Жизненная дорога повела сначала в сады Царского Села, где пролетело над
ним шесть томительных и  незабываемо-счастливых  лет,  совпавших  в  истории
России  с  грозой  12-го  года.  Затем  в  бесшабашно-праздничный  Петербург
послепобедных лет; тут он впервые знакомится со славой. "Тогда везде  ходили
по  рукам,  переписывались  и  читались  наизусть  его  "Деревня",  "Ода  на
свободу", "Ура! В Россию скачет..." и другие мелочи в том же духе.  Не  было
живого человека, который не знал бы его стихов",  -  вспоминал  впоследствии
Пущин. Отныне судьба поэта навсегда соединена с судьбой  тех,  кто  окажется
скоро на холодной Сенатской площади...
     Первая ссылка. Новые впечатления, люди. Любовь. Новые  стихии  -  горы,
море, полуденный воздух, степи; новые  народы  и  страны:  Украина,  Кавказ,
Молдавия, Крым. Но несмотря на прелесть бездыханных южных ночей,  на  чудеса
моря и неба, Пушкин чувствует себя изгнанником.  Сердце  его  тоскует.  "Как
часто в горестной разлуке, в моей  блуждающей  судьбе,  Москва,  я  думал  о
тебе!"
     Новый удар изгоняет его еще дальше от Москвы, хотя и приближает  к  ней
географически.  По  распоряжению  верховной  власти  поэт  отправляется  "на
постоянное жительство в имение его отца сельцо  Михайловское".  Спасение  от
печальных обстоятельств, от больших и малых невзгод нелегкого  существования
Пушкин находит в творчестве.  В  Михайловском  написаны,  центральные  главы
"Евгения Онегина",  завершены  "Цыганы",  написан  "Граф  Нулин",  множество
лирических пьес. Здесь начат и окончен "Борис Годунов".  "Человек  и  народ.
Судьба человеческая, судьба народная" - такова  была,  если  воспользоваться
словами самого Пушкина, тема этой трагедии. 14 декабря, немногим  более  чем
через месяц после окончания "Годунова", в  Петербурге  разыгралась  реальная
общественно-политическая трагедия - восстание его друзей и  единомышленников
было жестоко подавлено верными правительству силами. "...В  бумагах  каждого
из действовавших находятся стихи  твои",  -  в  апреле  1826  года  сообщает
Пушкину В. А. Жуковский о ходе следствия над восставшими. 13  июля  того  же
года вожди восстания были казнены. Пушкин узнает  об  этом  двенадцать  дней
спустя.  А  еще  через  месяц  с  небольшим  он,  "по  высочайшему  государя
императора повелению", получает срочный вызов в Москву. В Москву... Что ждет
его там?
     "Я предполагаю, что мой неожиданный отъезд с фельдъегерем  поразил  вас
так же, как меня, - писал Пушкин 4 сентября 1826 года П. А. Осиповой,  своей
соседке по Михайловскому. - ...Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть  8
числа текущего месяца..."
     Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несется чрез ухабы.
Мелькают  мимо  будки,  бабы,  Мальчишки,  лавки,  фонари,   Дворцы,   сады,
монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары,  башни,
казаки, Аптеки, магазины моды, Балконы, львы на  воротах  И  стаи  галок  на
крестах.
     Путь до Москвы совершен  был  Пушкиным  уже  сравнительно  не  с  такой
молниеобразной скоростью, с какой делал  его  фельдъегерь  в  одиночку.  Они
употребили на него всего четыре дня,  и  если  принять  в  соображение,  что
официальный спутник поэта уже второй раз летел без сна  несколько  ночей  по
кочкам и рытвинам, то физический закал  людей  его  рода  должен  показаться
действительно богатырским. Фельдъегеря звали Валь-шем.
     8 сентября они прибыли в Москву прямо в канцелярию дежурного  генерала,
которым  был  тогда  генерал  Потапов,  и  последний,  оставив  Пушкина  при
дежурстве, тотчас же известил  о  его  прибытии  начальника  главного  штаба
барона Дибича. Распоряжение последнего, сделанное на самой записке дежурного
генерала и показанное  Пушкину,  гласило  следующее:  "Нужное,  8  сентября.
Высочайше поведено, чтобы вы привезли его в Чудов дворец, в мои комнаты, к 4
часам пополудни". Чудов или Николаевский дворец занимало  тогда  августейшее
семейство  и  сам  государь-император,  которому  Пушкин  и  был  тотчас  же
представлен, в дорожном костюме, как был, не совсем обогревшийся, усталый и,
кажется, даже не совсем здоровый.

     П В. АННЕНКОВ. Пушкин в александровскую эпоху, СПб., 1874, стр. 323.
     Небритый, в пуху, измятый, был  он  представлен  к  дежурному  генералу
Потапову и с ним вместе поехал тотчас  же  во  дворец  и  введен  в  кабинет
государя. К удивлению Ал. С-ча, царь  встретил  поэта  словами:  "Брат  мой,
покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю  вас
от этого наказания, с условием ничего не  писать  против  правительства".  -
"Ваше величество, - ответил Пушкин, - я  давно  ничего  не  пишу  противного
правительству, а после "Кинжала" и вообще  ничего  не  писал".  -  "Вы  были
дружны со многими из  тех,  которые  в  Сибири?"  -  продолжал  государь.  -
"Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать  к  ним
те же чувства!" - "Можно ли  любить  такого  негодяя,  как  Кюхельбекер",  -
продолжал государь. - "Мы, знавшие его, считали всегда  за  сумасшедшего,  и
теперь нас может удивлять одно только, что  и  его  с  другими,  сознательно
действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!"\7 - "Я позволяю вам жить,
где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором", - кончил государь  и,  взяв
его за руку, вывел в смежную комнату,  наполненную  царедворцами.  "Господа,
вот вам новый Пушкин, о старом забудем".
     Н. И ЛОРЕР со слов Л. С. ПУШКИНА. Записки декабриста Н. И. Лорера.  М.,
Гос. соц.-экон. издательство, 1931, стр. 200.
     Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал
мне: "Здравствуй, Пушкин, доволен ли ты своим возвращением?" Я отвечал,  как
следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил: "Пушкин, принял ли
бы ты участие в 14  декабря,  если  б  был  в  Петербурге?"  -  "Непременно,
государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог  бы  не  участвовать  в
нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!" - "Довольно
ты подурачился, - возразил император, - надеюсь, теперь будешь рассудителен,
и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь;
отныне я сам буду твоим цензором".
     ПУШКИН в передаче А. Г. ХОМУТОВОИ. Рус. Арх., 1867, стр. 1066 (фр.).

     Однажды, за небольшим обедом у государя, при  котором  я  и  находился,
было говорено о Пушкине. "Я, - говорил государь, -  впервые  увидел  Пушкина
после моей коронации, когда его привезли  из  заключения  ко  мне  в  Москву
совсем больного... Что сделали бы вы, если бы
     14 декабря были в Петербурге? - спросил я его, между прочим. - Стал  бы
в ряды мятежников, - отвечал он. На вопрос мой,  переменился  ли  его  образ
мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на
волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет  14  декабря,  но  очень
долго колебался прямым ответом и только  после  длинного  молчания  протянул
руку, с обещанием - сделаться другим".

     Граф М. А. КОРФ. Записки. Рус. Стар., 1900, т. 101, стр. 574.
     По рассказу Арк. Ос. Россета, император Николай, на  аудиенции,  данной
Пушкину в Москве, спросил его между прочим: "Что же  ты  теперь  пишешь?"  -
"Почти ничего, ваше величество: цензура очень строга". - "Зачем же ты пишешь
такое, чего не  пропускает  цензура?"  -  "Цензура  не  пропускает  и  самых
невинных вещей: она действует крайне нерассудительно". - "Ну, так я сам буду
твоим цензором, - сказал государь. - Присылай мне все, что напишешь".


     Я. К. ГРОТ, 288.

     Лишь только учредилась жандармская часть, некто донес ей в Москве,  что
у офицера Молчанова находятся возмутительные стихи, будто Пушкина,  в  честь
мятежников 14 декабря. Молчанова схватили, засадили, допросили, от  кого  он
их получил. Он указал на Алексеева. Как за ним, так и за  Пушкиным,  который
все еще находился ссыльным  во  псковской  деревне,  отправили  гонцов.  Это
послужило к пользе последнего. Государь пожелал сам видеть у себя в кабинете
поэта, мнимого бунтовщика, показал ему стихи и спросил,  кем  они  написаны.
Тот, не обинуясь, сознался, что он. Но  они  были  писаны  за  пять  лет  до
преступления, которое  будто  бы  они  восхваляют,  и  даже  напечатаны  под
названием Андрей Шенье. В них Пушкин нападает на революцию, на  террористов,
кровожадных  безумцев,  которые  погубили  гениального  человека.  Небольшую
только часть его стихотворения цензура  не пропустила, и этот  непропущенный
лоскуток, который хорошенько не  поняли  малограмотные  офицерики,  послужил
обвинительным актом против них. Среди бесчисленных забот государь, вероятно,
не захотел взять труд прочитать стихи; без того при малейшем внимании увидел
бы он, что в них не было ничего общего с предметом,  на  который  будто  они
были писаны. Пушкин умел  ему  это  объяснить,  и  его  умная,  откровенная,
почтительно-смелая речь полюбилась государю.  Ему  дозволено  жить,  где  он
хочет, и печатать, что хочет. Государь взялся быть его цензором с  условием,
чтобы он не употреблял во зло дарованную ему совершенную свободу.

     Ф. Ф. ВИГЕЛЬ. Записки. VII, 111.

     Государь принял Пушкина с великодушной благосклонностью, легко напомнил
о прежних поступках и давал ему наставления, как любящий отец. Поэт и  здесь
вышел поэтом; ободренный снисходительностью государя,  он  делался  более  и
более свободен в разговоре; наконец дошло до того,  что  он,  незаметно  для
себя самого, приперся к столу, который был позади его, и почти сел  на  этот
стол. Государь быстро отвернулся от  Пушкина  и  потом  говорил:  "С  поэтом
нельзя быть милостивым!"
     (М. М. ПОПОВ, чиновник III Отделения). Рус. Стар., 1874, Љ 8, 691.
     Когда Пушкина перевезли из псковской деревни в Москву, прямо в  кабинет
государя, было очень холодно. В кабинете  топился  камин.  Пушкин  обратился
спиною к камину и говорил с государем, обогревая себе ноги; но вышел  оттуда
со слезами на глазах и был до конца признателен государю.
     П. В. НАЩОКИН по записи П. И. БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 32.
     По приезде в Москву Пушкин  введен  прямо  в  кабинет  государя;  дверь
замкнулась, и, когда снова отворилась, Пушкин вышел со  слезами  на  глазах,
бодрым, веселым, счастливым. Государь его принял, как  отец  сына,  все  ему
простил, все забыл, обещал покровительство свое.
     Н. М. СМИРНОВ. Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, 1, 231.
     Так обольстил, по рассказу Мицкевича, Николай  I  Пушкина.  Помните  ли
этот рассказ, когда Николай призвал к себе Пушкина и сказал  ему:  "Ты  меня
ненавидишь за то, что я раздавил ту партию, к  которой  ты  принадлежал,  но
верь мне, я также люблю Россию, я не  враг  русскому  народу,  я  ему  желаю
свободы, но ему нужно сперва укрепиться" \7 .
     "КОЛОКОЛ" ГЕРЦЕНА, 1 марта 1860 г., лист 64, стр. 534.
     Александр был представлен,  говорил  более  часу  и  осыпан  милостивым
вниманием: вот что мне пишут видевшие его в Москве.
     БАР А. А. ДЕЛЬВИГ - П. А. ОСИПОВОЙ, 15 сент. 1826 г. Р. А., 1864,  III,
стр. 141.
     Говорят, что его величество дал Пушкину отдельную аудиенцию,  длившуюся
более двух часов.
     ЛОКАТЕЛЛИ, секретный агент, донесение  фон-Фоку.  Б.  Л.  Модзалевский.
Пушкин под тайным надзором, 30 (фр.).
     Выезжая из Пскова, Пушкин написал своему  близкому  другу  и  школьному
товарищу Дельвигу письмо, извещая его об этой новости и прося  его  прислать
ему денег, с тем, чтобы употребить их на кутежи  и  на  шампанское.  -  Этот
господин известен за мудрствователя (phi-losophiste), в полном смысле  этого
слова, который проповедует последовательный эгоизм  с  презрением  к  людям,
ненависть к чувствам как и к добродетелям, наконец, деятельное стремление  к
тому,  чтобы  доставлять  себе  житейские  наслаждения  ценою  всего  самого
священ-HoroV. Этот честолюбец, пожираемый жаждою вожделений, как  примечают,
имеет столь скверную голову, что его необходимо будет проучить,  при  первом
удобном случае. Говорят, что государь сделал ему благосклонный прием, и  что
он не оправдает тех милостей, которые его величество оказал ему.
     М. Я. фон-ФОК, в донесении графу Бенкендорфу 17 септ.  1826  г.  Б,  Л.
Модзалевский. П-н под тайным надзором, 30.

     Рассказ о каких-то очень подозрительных стихах, потерянных Пушкиным  на
лестнице кремлевского дворца, сохранился в кругу  его  знакомых,  уверявших,
будто бы они слышали о том от самого Ал. С-ча. Государь выразил  (будто  бы)
желание узнать, нет ли при Пушкине какого-нибудь стихотворения. Пушкин вынул
из кармана бумаги, захваченные им второпях при отъезде из Михайловского,  не
нашел между ними никакого стихотворения. Выходя из  дворца  и  спускаясь  по
лестнице, Пушкин заметил на ступеньке лоскут бумажки, поднял и узнал  в  нем
свои стихи к друзьям, сосланным в Сибирь... Эту бумажку он выронил,  вынимая
из  кармана  платок.   Возвратясь  в  гостиницу,  он  тотчас  же  сжег   это
стихотворение.  Близкий  приятель  Пушкина,  С.  А.  Соболевский,   повторил
впоследствии этот рассказ, но с некоторыми только вариантами. По его словам,
потеря листка с  стихами  сделана;  листок  отыскался  не  во  дворце,  а  в
собственной квартире Соболевского, куда  Пушкин  приехал  из  дворца;  самый
листок  заключал  "Пророка",  с  первоначальным,  впоследствии   измененным,
текстом последней строфы:
     Восстань, восстань, пророк России!
     Позорной ризой облекись,
     Иди - и с вервием на выи и пр.

     (П. А. ЕФРЕМОВ), А. С. Пушкин. Рус. Стар., 1880, т. 27, стр. 133.

     А. В. Веневитинов  (брат  Д.  В.  Веневитинова)  рассказывал  мне,  что
Пушкин,  выезжая  из  деревни  с  фельдъегерем,  положил   себе   в   карман
стихотворение  "Пророк",  которое,  в  первоначальном   виде,   оканчивалось
следующею строфою:
     Восстань, восстань, пророк России, Позорной ризой облекись И с  вервьем
вкруг смиренной выи К царю........явись!
     Являясь в кремлевский дворец, Пушкин имел твердую решимость,  в  случае
неблагоприятного  исхода  его  объяснений  с  государем,   вручить   Николаю
Павловичу, на прощание, это стихотворение. Счастливая  судьба  сберегла  для
России певца "Онегина", и  благосклонный  прием  государя  заставил  Пушкина
забыть о своем прежнем намерении. Выходя  из  кабинета  вместе  с  Пушкиным,
государь сказал, ласково указывая на него  своим  приближенным:  "Теперь  он
мой!"

     А. П. ПЯТКОВСКИЙ. Пушкин в кремлевском дворце. Рус. Стар., т. 27,  стр.
674.

     Окончание "Пророка":
     Восстань восстань, пророк России,
     В позорны ризы облекись,
     Иди, и с вервием вкруг шеи (выи? - рукой,
     кажется Соболевского),
     К У. Г. явись. (От Погодина, то же сообщил и Хомяков),

     П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 31. По догадке  М.  А.  Цявлоаского
буквы "У. Г." не значат ли "убийце гнусному", как назвал Пушкин Николая 1 за
казнь пяти декабристов? v Там же, 94.
     "Пророк" - бесспорно, великолепнейшее  произведение  русской  поэзии  -
получил свое значение, как вы знаете, по милости цензуры (смешно, а  правда)
[Примеч. Бартенева.  Первоначально  пушкинский  "Пророк"  кончался  четырьмя
стихами политического содержания ("Восстань, восстань..." и  т.  д.).  После
свидания с импер. Николаем Павловичем  8  сент.  1826  г.  Пушкин  прекрасно
заменил эту строфу нынешнею.].
     А. С. ХОМЯКОВ-И. С. АКСАКОВУ. Соч. А. С. Хомякова, VIII, М., 1904, стр.
366.
     Во время коронации государь послал за Пушкиным нарочного  курьера  (обо
всем этом сам Пушкин рассказывал) везти  его  немедленно  в  Москву.  Пушкин
перед  тем  писал  какое-то  сочинение  в  возмутительном  духе  и   теперь,
воображая, что его везут не на добро, дорогой  обдумывал  это  сочинение;  а
между тем, известно, какой прием ему сделал император;  тотчас  после  этого
Пушкин уничтожил свое возмутительное сочинение и более не поминал о нем.
     С. П. ШЕВЫРЕВ. Воспоминания. Л. Майков, 329.
     Пушкин приехал в Москву в коляске с фельдъегерем и прямо во  дворец.  В
этот  же   день   на   балу   у   маршала   Мармона,   герцога   Рагузского,
королевско-французского посла, государь подозвал к  себе  Блудова  и  сказал
ему: "Знаешь, что я нынче долго говорил с умнейшим человеком в  России?"  На
вопросительное недоумение Блудова Николай Павлович назвал Пушкина.
     П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 96 и 389.
     Из дворца Пушкин прямо приехал к своему дяде Василию Львовичу  Пушкину,
который жил в своем доме на Басманной.
     П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 390-391.
     В самое то время, когда царская фамилия и весь двор, пребывавшие  тогда
в Москве по случаю коронации, съезжались на бал к французскому чрезвычайному
послу, маршалу Мармону, в великолепный дом кн. Куракина на Старой Басманной,
наш поэт направился в дом жившего по соседству (близ Новой  Басманной)  дяди
своего  Василия  Львовича,  оставивши  пока  свой  багаж  в  гостинице  дома
Часовникова (ныне Дубицкого), на Тверской. Один из самых  близких  приятелей
Пушкина (С. А. Соболевский), узнавши на бале у французского посла, от  тетки
его Е. Л. Солнцевой, о  неожиданном  его  приезде,  отправился  к  нему  для
скорейшего свидания в полной бальной форме, в мундире и башмаках.
     М. Н. ЛОНГИНОВ. Сочинения, т. 1. М., 1915, стр. 165.
     Один из давних приятелей поэта тотчас же из дому кн. Куракина на Старой
Басманной, где был бал у маршала Мармона, отправился в дом Василия  Львовича
и застал Пушкина за ужином. Тут же, еще в дорожном  платье,  Пушкин  поручил
ему на завтрашнее утро съездить к известному "американцу" графу  Толстому  с
вызовом на поединок. К счастью, дело уладилось: графа Толстого не  случилось
в Москве, а впоследствии противники помирились.
     П. И. БАРТЕНЕВ, Рус. Арх., 1865, стр. 390.
     Возвращенный Пушкин тотчас явился к княгине В.  Ф.  Вяземской.  Из  его
рассказа о свидании с царем княгиня помнит заключительные слова: "Ну, теперь
ты не прежний Пушкин,  а  мой  Пушкин".  К  последним  праздникам  коронации
возвратился в Москву князь Вяземский. Узнав о том, Пушкин бросился  к  нему,
но не застал дома, и, когда ему сказали, что  князь  уехал  в  баню,  Пушкин
явился туда, так что первое их свидание после многолетнего  житья  в  разных
местах было в номерной бане.
     П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 307.
     Приезд Пушкина в Москву в 1826  г.  произвел  сильное  впечатление,  не
изгладившееся из моей  памяти  до  сих  пор.  "Пушкин,  Пушкин  приехал!"  -
раздалось по нашим детским, и  все  -  дети,  учителя,  гувернантки,  -  все
бросилось в верхний этаж, в приемные комнаты, взглянуть на  героя  дня...  И
детская комната, и девичья с 1824  года  (когда  княгиня  Вяземская  жила  в
Одессе и дружила там с  Пушкиным)  были  неувядающим  рассадником  легенд  о
похождениях поэта на  берегах  Черного  моря.  Мы  жили  тогда  в  Грузинах,
цыганском предместье  Москвы,  -  на  сельскохозяйственном  подворье  П.  А.
Кологривова, вотчина моей матушки.
     Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ (сын поэта, род. в 1820 г.). Сочинения, сгр. 508.
     По приезде Пушкина в Москву он жил  в  трактире  "Европа",  дом  бывший
тогда Часовникова, на Тверской. Тогда читал он у меня, жившего  на  Собачьей
площадке, в доме Ринкевича (что ныне Левенталя), "Бориса" в первый  раз  при
М. Ю. Виельгорском, П. Я- Чаадаеве, Дм. Веневитинове и Шевыреве. Наверное не
помню, не было ли еще тут Ивана  В.  Киреевского.  (Потом  читан  "Борис"  у
Вяземского и Волконской или Веневитиновых? На этих чтениях я не был,  ибо  в
день первого так заболел, что недели три пролежал в постели).  Впрочем,  это
единственные случаи, когда Пушкин читал свои произведения; он терпеть не мог
читать их иначе, как с глазу на глаз или почти с глазу на глаз.
     С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI  -
XXXII, 40 (рус.-фр.).
     Впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина  в  московском
театре, после возвращения из ссылки, может  сравниться  только  с  волнением
толпы в зале Дворянского собрания, когда вошел в нее А. П.  Ермолов,  только
что оставивший кавказскую армию. Мгновенно разнеслась  по  зале  весть,  что
Пушкин в театре; имя его повторялось в каком-то общем гуле;  все  лица,  все
бинокли  обращены  были  на  одного  человека,  стоявшего  между  рядами   и
окруженного густою толпою.
     ЕЛ. Н. КИСЕЛЕВА (УШАКОВА) в передаче ее сына Н. С. КИСЕЛЕВА. Л. Майков,
361.
     Когда Пушкин, только что возвратившийся из  изгнания,  вошел  в  партер
Большого театра, мгновенно пронесся по всему театру говор,  повторявший  его
имя: все взоры, все внимание обратилось на него. У разъезда толпились  около
него и издали указывали его по бывшей на нем светлой пуховой шляпе. Он стоял
тогда на высшей степени своей популярности.
     Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 350.
     Надобно было видеть участие и внимание всех  при  появлении  Пушкина  в
обществе!.. Когда в первый раз Пушкин был в театре, публика  глядела  не  на
сцену, а на своего любимца-поэта.
     (КС. А. ПОЛЕВОЙ). Некролог Пушкина. Живоп. Обозр., 1873, т.  III,  лист
10, стр. 79. Цит. по Р. А., 1901, II, стр. 250.
     Вспомним  первое  появление  Пушкина,  и  мы  можем   гордиться   таким
воспоминанием. Мы еще теперь видим, как во всех  обществах,  на  всех  балах
первое внимание устремлялось на нашего гостя, как в мазурке и котильоне наши
дамы  выбирали  поэта  беспрерывно...  Прием  от  Москвы  Пушкину  одна   из
замечательнейших страниц его биографии.
     С. П. ШЕВЫРЕВ. Москвитянин, 1841, ч. I, стр. 522.
     Пушкин-автор  в  Москве  и  всюду  говорит   о   вашем   величестве   с
благодарностью  и  глубочайшей  преданностью,   за   ним   все-таки   следят
внимательно.
     А. X. БЕНКЕНДОРФ - ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I, в 1826 г. Старина  и  Новизна,
VI, 5 (фр.).
     Веневитинов рассказал мне о  вчерашнем  дне  (10-го  сентября  1826  г.
Пушкин в первый раз читал у Веневитиновых своего "Бориса  Годунова").  Борис
Годунов - чудо. У него еще Самозванец, Моцарт и  Сальери,  Наталья  Павловна
("Граф Нулин"), продолжение Фауста, 8 песен  Онегина  и  отрывки  из  9-й  и
проч. - "Альманах не надо издавать, - сказал он (Пушкин),  -  пусть  Погодин
издаст в последний раз, а после станем издавать журнал. Кого бы  редактором?
А то меня с Вяземским считают шельмами". "Погодина", -  сказал  Веневитинов.
"Познакомьте меня с ним и со всеми, с кем бы можно говорить с удовольствием.
Поедем к  нему  теперь".  "Нет  его,  нет  дома",  -  сказал  Веневитинов...
Веневитинов к чему-то сказал ему, что княжна Ал. Ив. Трубецкая известила его
о приезде Пушкина, и вот каким образом: они стояли против государя на бале у
Мармона. "Я теперь смотрю de meilleur oeil [другими глазами (фр.).  -  Прим.
ред.] на государя, потому что он возвратил Пушкина". "Ах, душенька, - сказал
Пушкин, - везите меня скорее к ней". С сими словами я поехал к  Трубецким  и
рассказал их княжне  Александре  Ивановне,  которая  покраснела,  как  маков
цвет. - В 4 часа  отправился  к  Веневитиновым.  Говорили  о  предчувствиях,
видениях и проч. Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина. Ему предсказали
судьбу какая-то немка Киригоф и грек (papa, oncle, cousin [папа, дядя, кузен
(Фр.). - Прим. ред.]) в Одессе. - "До сих  пор  все  сбывается,  напр.,  два
изгнания. Теперь должно начаться счастие. Смерть от белого человека  или  от
лошади, и я с боязнию кладу ногу в стремя, -  сказал  он,  -  и  подаю  руку
белому человеку". Между прочим, приезжает сам Пушкин. Я не опомнился. -  "Мы
с вами давно знакомы, - сказал он мне, - и мне  очень  приятно  утвердить  и
укрепить наше знакомство нынче". Пробыл минут пять, - превертлявый и  ничего
не обещающий снаружи человек.
     М. П. ПОГОДИН. Дневник, 11 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX  -  XX,
73.

     А. Пушкин, в бытность свою в Москве, рассказывал в  кругу  друзей,  что
какая-то в С.-Петербурге угадчица на кофе, немка  Кирш...  предсказала  ему,
что он будет дважды в  изгнании,  и  какой-то  грек-предсказатель  в  Одессе
подтвердил ему слова немки. Он возил Пушкина в лунную ночь в  поле,  спросил
час и год его рождения и, сделав заклинания, сказал ему,  что  он  умрет  от
лошади или от беловолосого человека. Пушкин жалел, что позабыл спросить его:
человека белокурого или седого должно опасаться ему. Он говорил, что  всегда
с каким-то отвращением ставит свою ногу в стремя.
     "Некстати Каченовского называют собакой, - сказал Пушкин. - Ежели же  и
можно так назвать его, то собакой  беззубой,  которая  не  кусает,  а  мажет
слюнями".
     "Я надеюсь на Николая Языкова, как на скалу", - сказал Пушкин.
     "Как после Байрона нельзя описывать человека,  которому  надоели  люди,
так после Гете нельзя описывать человека, которому надоели книги".

     В. Ф. ЩЕРБАКОВ. Из заметок о пребывании Пушкина в Москве в 1826 -  1827
гг. Собр. соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, 1905 г., т. VIII, стр. 109 -
111.
     Смотрел "Аристофана" (комедия кн. А. А. Шаховского). Соболевский подвел
меня к Пушкину. "Ах, здравствуйте! Вы не видали этой пьесы?" (слова  Пушкина
Погодину). - "Ее только во. второй раз играют.  Он  написал  еще  Езопа  при
дворе". - "А это верно  подражание  (неразб.)?"  -  "Довольны  ли  вы  нашим
театром?" - "Зала прекрасная, жаль, что освещение изнутри".
     М. П. ПОГОДИН. Дневник, 12 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX  -  XX,
75.
     Вот уж неделя, как я в Москве, и не нашел еще времени написать вам; это
доказывает, как я занят.  Император  принял  меня  самым  любезным  образом.
В-Москве шум и празднества, так что я уже устал от них и начинаю вздыхать  о
Михайловском, т. е. о Тригорском; я рассчитываю уехать отсюда не позже,  как
через две недели.

     ПУШКИН - П. А. ОСИПОВОИ, 15 сент. 1826 г.

     (Праздничное гулянье на Девичьем Поле  по  случаю  коронации).  Завтрак
народу нагайками - приехал царь - бросились. Славное движение. Пошел в народ
с Соболевским и Мельгуновым. Сцены на горах. Скифы бросились обдирать холст,
ломать галереи. Каковы! Куда попрыгали и комедианты  -  веревки  из-под  них
понадобились. Как били чернь. - Не доставайся никому. Народ ломит  дуром.  -
Обедал у Трубецких. - Там Пушкин, который  относился  несколько  ко  мне.  -
"Жаль, что на этом празднике мало драки,  мало  движения".  Я  ответил,  что
этому причина белое и красное вино, если бы было русское, то...

     М. П. ПОГОДИН. Дневник, 16 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX  -  XX,
77.
     Был у А. Пушкина, который привез мне, как цензору, свою пьесу Онегин...
Талант его виден и в глазах его: умен и  остр,  благороден  в  изъяснении  и
скромнее прежнего. Опыт не шутка.
     И. М. СНЕГИРЕВ. Дневник, 18 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XVI, 47.
     К Веневитиновым. Рассказ о  Пушкине:  "У  меня  кружится  голова  после
чтения Шекспира, я как будто смотрю в бездну".
     М. П. ПОГОДИН. Дневник, 24 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX  -  XX,
77.
     Я должен вам сказать о  том,  что  очень  в  настоящее  время  занимает
Москву, особенно московских дам. Пушкин, молодой и знаменитый  поэт,  здесь.
Все альбомы и лорнеты в движении; раньше он был за свои стихи сослан в  свою
деревню. Теперь император позволил ему возвратиться в Москву. Говорят, у них
был  долгий  раз-  .  говор,  император  обещал  лично  быть  цензором   его
стихотворений и, при полном зале, назвал его первым поэтом  России.  Публика
не может найти достаточно похвал для этой императорской милости.
     ФР. МАЛЕВСКИИ - своим сестрам, 27 сент. 1826 года, из Москвы.  Ladislas
Mickiewicz. Adam Mickiewicz, sa vie et son oeuvre. Paris. Albert Savine ed.,
1888, p. 81.
     Помнится и слышится еще, как княгиня Зинаида Волконская  в  присутствии
Пушкина и в первый день знакомства с ним пропела элегию его "Погасло дневное
светило". Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и  художественного
кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала на лице его. В нем этот детский
и  женский  признак  сильной  впечатлительности  был  несомненное  выражение
внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения.
     КН. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Поли. собр. соч., VII, 329.
     Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа ничего не обещающаяv . Он  читал
у Вяземского свою трагедию Борис Годунов.
     А. Я. БУЛГАКОВ (московский почт-директор) - К.  Я.  БУЛГАКОВУ,  5  окт.
1826 г. Рус. Арх., 1901, П, 405.
     Пушкин у Веневитиновых - читал песни, коими привел нас в восхищение.  -
Вот предмет для романа: поэт в обществе.

     М. П. ПОГОДИН. Дневник, 12 окт. 1826 г. П-н и его совр-ки,  XIX  -  XX,
79.

     (Чтение Пушкиным "Годунова" в Москве, у Веневитиновых, 12 октября  1826
г., днем. В 12 час. приехал Пушкин). Какое действие произвело  на  всех  нас
это чтение - передать невозможно. Мы собрались слушать Пушкина,  воспитанные
на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых  все  мы  знали
наизусть. Учителем нашим был  Мерзляков.  Надо  припомнить  и  образ  чтения
стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный  французскою
декламацией. Наконец, надо себе представить самую фигуру Пушкина.  Ожиданный
нами величавый жрец высокого искусства  -  это  был  среднего  роста,  почти
низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько  курчавыми  по  концам
волосами, без всяких  притязаний,  с  живыми,  быстрыми  глазами,  с  тихим,
приятным голосом, в черном сюртуке, в черном  жилете,  застегнутом  наглухо,
небрежно повязанном галстухе. Вместо высокопарного языка богов  мы  услышали
простую ясную, обыкновенную и, между тем, - поэтическую, увлекательную речь!
     Первые явления выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то
недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались.  Сцена  летописателя  с
Гри-горьем всех ошеломила... А когда  Пушкин  дошел  до  рассказа  Пимена  о
посещении  Кириллова  монастыря  Иоанном  Грозным,  о  молитве  иноков   "да
ниспошлет господь покой его душе, страдающей и бурной", мы  просто  все  как
будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого  в  озноб.  Волосы  поднимались
дыбом.  Не  стало  сил  воздерживаться.  Кто  вдруг  вскочит  с  места,  кто
вскрикнет. То молчанье, то взрыв восклицаний, напр., при стихах  самозванца:
"Тень Грозного меня усыновила". Кончилось чтение. Мы смотрели друг на  друга
долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум,  раздался
смех, полились  слезы,  поздравления.  Эван,  эвое,  дайте  чаши!..  Явилось
шампанское, и Пушкин одушевился,  видя  такое  свое  действие  на  избранную
молодежь. Ему было приятно наше  волнение.  Он  начал  нам,  поддавая  жару,
читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью на Волге на востроносой
своей лодке, предисловие к "Руслану и Людмиле": "У лукоморья дуб зеленый"...
Потом Пушкин начал  рассказывать  о  плане  Дмитрия  Самозванца,  о  палаче,
который шутит с чернью, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского,
о Марине Мнишек с самозванцем, сцену, которую написал он,  гуляя  верхом,  и
потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел.  О,  какое  удивительное  то
было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как  мы  разошлись,  как
докончили день, как улеглись спать. Да едва кто и спал из нас  в  эту  ночь.
Так был потрясен весь наш организм.

     М. П. ПОГОДИН. Рус. Арх., 1865, стр. 97,
     Вообще, читал он  чрезвычайно  хорошо...  Это  был  удивительный  чтец:
вдохновение так пленяло его, что за чтением "Бориса Годунова"  он  показался
Шевыреву красавцем.
     П. В. АННЕНКОВ со слов С. П. ШЕВЫРЕВА. Л. Майков, 329, 331.
     Читал Пушкин  превосходно,  и  чтение  его,  в  противность  тогдашнему
обыкновению читать стихи нараспев и  с  некоторою  вычурностью,  отличалось,
напротив, полною простотою.
     П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1876, I, 489.
     Ив. Серг. Тургенев читал стихи нараспев и с  торжественной  интонацией,
согласно пушкинской традиции. Он говорил нам, что не слыхал, как  читал  сам
Пушкин, но что манеру его чтения  ему  воспроизводил  один  из  его  друзей,
слышавший самого Пушкина.
     ЕВГ. М. ГАРШИН. Воспоминания о Тургеневе. Исто-рич. Вестник,  1883,  т.
XIV, 392.
     Лев Сергеевич Пушкин превосходно читал стихи  и  представлял  мне,  как
читал их покойный брат его Александр Сергеевич. Из  этого  я  заключил,  что
Пушкин стихи свои читал как  бы  нараспев,  как  бы  желая  передать  своему
слушателю всю музыкальность их.
     Я. П. ПОЛОНСКИЙ. Кое-что о Пушкине. Cosmopolis, 1898, март, 202.
     Нет,  добрый  друг,  не  думай,  что  Александр  Сергеевич  почувствует
когда-нибудь свою неправоту  передо  мною.  Если  он  мог  в  минуту  своего
благополучия, и когда он не мог не знать, что я делал  шаги  к  тому,  чтобы
получить для него милость, отрекаться от меня и клеветать на  меня,  то  как
возможно предполагать, что он когда-нибудь снова вернется ко мне? Не забудь,
что в течение двух лет он питает свою ненависть, которую ни мое молчание, ни
то,  что  я  предпринимал  для  смягчения  его  участи  изгнания,  не  могли
уменьшить. Он совершенно убежден в том, что  просить  прощения  должен  я  у
него, но он прибавляет, что если бы  я  решил  это  сделать,  то  он  скорее
выпрыгнул бы в окно, чем дал бы мне это  прощение...  Я  еще  ни  минуты  не
переставал воссылать мольбы о его счастии и,  как  повелевает  Евангелие,  я
люблю в нем моего врага и прощаю его, если не как отец, - так как он от меня
отрекается, - то как христианин, но я Ее хочу, чтоб  он  знал  об  этом:  он
припишет это моей слабости или лицемерию, ибо  те  принципы  забвения  обид,
которыми мы обязаны религии, ему совершенно чужды.
     С. Л. ПУШКИН (отец поэта) - брату своему
     B. Л. ПУШКИНУ, 17 окт. 1826  г,  из  Петербурга.  Б.  Л.  Модзалевский.
Пушкин под тайным надзором, 31 (фр.).
     Более всего в поведении Александра Сергеевича  вызывает  удивление  то,
что как он меня ни оскорбляет и ни разрывает наши  сердечные  отношения,  он
предполагает вернуться в нашу деревню и, естественно, пользоваться всем тем,
чем он пользовался раньше, когда он не имел возможности оттуда выезжать. Как
примирить это с его манерой говорить обо мне -  ибо  не  может  ведь  он  не
знать, что это мне известно. Александр Тургенев и Жуковский,  чтобы  утешить
меня, говорили, что я должен стать выше того, что он про меня  говорил,  что
это он делал из подражания лорду Байрону, на  которого  он  хочет  походить.
Байрон ненавидел свою жену и всюду  скверно  говорил  об  ней,  а  Александр
Сергеевич выбрал меня своей жертвой. Но эти все рассуждения  не  утешительны
для отца - если я еще могу называть себя так. В конце концов: пусть он будет
счастлив, но пусть оставит меня в покое.
     C. Л. ПУШКИН  -  зятю  своему  М.  М.  СОНЦОВУ,  17  окт.  1826  г.  Б.
Модзалевский, стр. 32 (фр.).
     Общий обед - очень приятно  было  взглянуть  на  всех  вместе.  Неловко
представился Баратынскому. Обед чудно, но  жаль,  что  общего  разговора  не
было. С удовольствием пили за здоровье Мицкевича,  потом  Пушкина.  Подпили.
Представление Оболенского Пушкину и проч.
     М П ПОГОДИН. Дневник, 29 окт. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 80.

     Рождение  журнала  ("Московский  Вестник",  под   редакцией   Погодина)
положено отпраздновать общим обедом всех сотрудников. Мы  собрались  в  доме
бывшем Хомякова (где ныне кондитерская Люке): Пушкин, Мицкевич, Баратынский,
два брата Веневитиновых, два брата Хомяковых, два брата Киреевских, Шевырев,
Титов, Мальцев,  Рожалин,  Раич,  Рихтер,  Оболенский,  Соболевский.  Нечего
описывать, как весел был этот обед. Сколько тут было  шуму,  смеху,  сколько
рассказано анекдотов, планов, предположений! Оболенский,  адъюнкт  греческой
словесности, добрейшее существо, какое только может быть, подпив за  столом,
подскочил после обеда к Пушкину и, взъерошивая  свой  хохолик,  любимая  его
привычка, воскликнул: "Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я  единица,
а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто!" Все  захохотали  и
закричали: "Миллион, миллион!"
     Вино играло роль на наших вечерах, но не до излишков, а только в  меру,
пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался под веселый  час
выпить.  Один  из  товарищей  был  знаменитый  знаток,   и   перед   началом
"Московского  Вестника"  было  у  нас  в   моде   алеа-тико,   прославленное
Державиным.

     М П. ПОГОДИН Из воспоминаний о Пушкине. Рус. Арх., 1865, стр. 100, 103.
     26 окт. 1826 г.  Поутру  получаю  записку  от  (Map.  Ив.)  Корсаковой:
"Приезжайте непременно, нынче вечером у меня будет Пушкин". К 8  часам  я  в
гостиной у Корсаковой; там собралось уже множество гостей. Дамы разоделись и
рассчитывали привлечь внимание Пушкина, так что, когда он  вошел,  все  дамы
устремились к нему и окружили его. Каждой хотелось, чтоб он сказал  ей  хоть
слово... Я издали наблюдала это африканское лицо, на  котором  отпечатлелось
его происхождение, это лицо, по которому так и сверкает ум.  Я  слушала  его
без предупредительности и молча. Так прошел вечер. За ужином  кто-то  назвал
меня, и Пушкин вдруг встрепенулся, точно в него ударила электрическая искра.
Он  встал  и,  поспешно  подойдя  ко  мне,  сказал:   "Вы   сестра   Михаила
Григорьевича? Я уважаю, люблю его и прошу вашей  благосклонности".  Он  стал
говорить о лейб-гусарском полке, который, по словам его, был его  колыбелью,
а брат мой был для него нередко ментором.
     А. Г. ХОМУТОВА. Рус. Арх., 1867, стр. 1067 (фр.).
     Вероятно, встречусь с Пушкиным, с которым и желал бы познакомиться; но,
с другой стороны, слышал так много дурного насчет  его  нравственности,  что
больно встретить подобные свойства в таком великом гении  \7.  Он,  говорят,
несет большую дичь и - публично.
     НЕИЗВЕСТНЫЙ - гр. МИХ. Ю. ВИЕЛЬГОРСКОМУ, 6 ноября 1826 г.,  из  Москвы.
Б. Модзалевский, 33.
     Пушкин, приехавший в Москву осенью 1826 г., вскоре  понял  Мицкевича  и
оказывал  ему  величайшее  уважение.  Любопытно  было  видеть   их   вместе.
Проницательный  русский   поэт,   обыкновенно   господствовавший   в   кругу
литераторов,  был  чрезвычайно  скромен  в  присутствии  Мицкевича,   больше
заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался с своими мнениями  к
нему, как бы желая его  одобрения.  В  самом  деле,  по  образованности,  по
многосторонней учености Мицкевича Пушкин не мог сравнивать  себя  с  ним,  и
сознание в том делает величайшую честь уму нашего поэта VV , КС.
      А. ПОЛЕВОЙ. Записки, 171.
     В прибавлениях к посмертному собранию сочинений Мицкевича, писанных  на
французском языке, рассказывается следующее:  Пушкин,  встретясь  где-то  на
улице с Мицкевичем, посторонился и сказал: "С дороги двойка, туз  идет!"  На
что Мицкевич тут же отвечал: "Козырная двойка и туза бьет!"
     Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Поли. собр. соч., VII, 309.
     Пушкин и  Мицкевич  часто  видались.  Будревич,  учитель  математики  в
Тверской гимназии, помнил, как  раз  Пушкин  зазвал  сбитенщика  и  как  вся
компания пила сбитень, а Пушкин шутя говорил:  "На  что  нам  чай?  Вот  наш
национальный напиток". В  одном  собрании  Мицкевич  в  присутствии  Пушкина
импровизировал французскою прозою.
     М. А МАКСИМОВИЧ по записи БАРТЕНЕВА. Р. А., 1889, И, 480.
     Мицкевич несколько раз выступал с импровизациями здесь в  Москве;  хотя
были они в прозе, и то  на  французском  языке,  но  возбудили  удивление  и
восторг слушателей. Ах, ты помнишь его импровизации  в  Вильне!  Помнишь  то
подлинное преображение лица; тот  блеск  глаз,  тот  проникающий  голос,  от
которого тебя даже страх охватывает - как  будто  через  него  говорит  дух.
Стих, рифма, форма - ничего тут не имеет  значения.  Говорящим  под  наитием
духа дан был дар всех языков или, лучше сказать, -  тот  таинственный  язык,
который понятен всякому. На одной из таких импровизаций в Москве  Пушкин,  в
честь которого давался тот вечер, сорвался с места и,  ероша  волосы,  почти
бегая по зале, воскликнул: "Quel genie! Quel feu sacre! Que suis  je  aupres
lui?" [Какой гений! Какое священное пламя! Что я подле него? (фр ). -  Прим.
ред.] - и, бросившись на шею Адама, сжал его и стал целовать, как  брата.  Я
знаю это от очевидца. Тот вечер был началом взаимной дружбы между ними.  Уже
много позже, когда друзья Пушкина упрекали его  в  равнодушии  и  недостатке
любознательности за то, что он не хочет проехаться по  заграничным  странам,
Пушкин ответил: "Красоты природы я в  состоянии  вообразить  себе  даже  еще
прекраснее, чем они в действительности; поехал бы я разве  для  того,  чтобы
познакомиться с великими людьми: но-я знаю  Мицкевича,  и  знаю,  что  более
великого теперь не найду". Слова эти мне передал человек,  слышавший  их  из
уст самого Пушкина. {Позднейшее примечание автора.)

     А. Э. ОДЫНЕЦ - ЮЛИАНУ КОРСАКУ, 9 - 21 мая 1829 г., из Петербурга. А. Е.
Odyniez. Listyz podrozy. Tom I. Warsczawa, 1884, p. 57 (пол.).

     (Осенью 1826 г. Пушкин с Соболевским в гостях у П. А. Полевого).  Перед
конторкою, на которой обыкновенно писал Н.  А-вич,  стоял  человек,  немного
превышавший эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими
бакенбардами, покрывающими всю нижнюю часть его щек и  подбородка,  с  тучею
кудрявых  волосов.  Ничего  юношеского  не  было  в  этом  лице,  выражавшем
угрюмость, когда оно не улыбалось. Он был невесел этот вечер, молчал,  когда
речь касалась современных событий,  почти  презрительно  отзывался  о  новом
направлении литературы, о новых теориях  и,  между  прочим,  сказал:  "Немцы
видят  в  Шекспире  чорт  знает  что,  тогда  как  он  просто,  без   всяких
умствований, говорил,  что  было  у  него  на  душе,  не  стесняясь  никакой
теорией". Тут он выразительно напомнил о неблагопристойностях, встречаемых у
Шекспира, и прибавил, что  это  был  гениальный  мужичок!  Пушкин  несколько
развеселился  бутылкой   шампанского   (тогда   необходимая   принадлежность
литературных  бесед!)  и  даже  диктовал  Соболевскому  йомические  стихи  в
подражание Виргилию.  Тут  я  видел,  как  богат  был  Пушкин  средствами  к
составлению стихов: он за несколько строк уже готовил мысль или  созвучие  и
находил прямое выражение, не заменимое другим. И это шутя, между разговором!
     Прошло еще несколько дней, когда, однажды утром, я заехал к  нему.  Он,
временно, жил  в  гостинице,  бывшей  на  Тверской,  в  доме  кн.  Гагарина,
отличавшемся вычурными уступами и крыльцами снаружи. Там занимал он довольно
грязный нумер в две комнаты, и я застал его, как обыкновенно заставал  потом
утром в Москве и в Петербурге,  в  татарском  серебристом  халате,  с  голою
грудью, не окруженного ни малейшим комфортом: так живал он потом в гостинице
Демута в Петербурге. На этот раз он  был,  как  мне  показалось  сначала,  в
каком-то раздражении и тотчас начал речь о "Московском Телеграфе" (журнал Н.
А. Полевого), в котором находил множество  недостатков,  выражаясь  об  иных
подробностях саркастически.  Я  возражал  ему,  как  умел,  и  разговор  шел
довольно запальчиво, когда в комнату вошел Шевырев...  Пушкин  начал  горячо
расхваливать стихи Шевырева,  вообще  оказывая  Шевыреву  самое  приязненное
расположение, хотя  и  с  высоты  своего  величия,  тогда  как  со  мною  он
разговаривал почти неприязненно, как неприятель. Вскоре ввалился  в  комнату
М. П. Погодин. Пушкин и к нему обратился дружески. Я увидел, что буду лишний
в таком обществе, и взялся за шляпу. Провожая меня до дверей и  пожимая  мне
руку, Пушкин сказал: "sans rancune, je  vous  en  prie!"  [забудем  прошлое,
прошу вас!(фр.). - Прим.  ред.]  -  и  захохотал  тем  простодушным  смехом,
который памятен всем, знавшим его.
     Пушкин  соображал  свое  обхождение  не  с  личностью  человека,  а   с
положением его в  свете,\7  и  потому-то  признавал  своим  собратом  самого
ничтожного барича  и  оскорблялся,  когда  в  обществе  встречали  его,  как
писателя,  а  не  как  аристократа...  Аристократ  по  системе,  если  не  в
действительности, Пушкин  увидал  себя  еще  более  чуждым  Полевому,  когда
блестящее светское общество встретило с распростертыми объятиями знаменитого
поэта, бывшего диковинкою в Москве.  Од  как  будто  не  видал,  что  в  нем
чествовали не потомка бояр Пушкиных,  а  писателя  и  современного  льва,  в
первое время, по крайней мере. Увлекшись в  вихрь  светской  жизни,  которую
всегда любил он, Пушкин почти стыдился звания писателя.

     КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки, 1888, стр. 198 - 204.
     Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно. Дома,  которые
он наиболее часто посещает, суть  дома  княгини  Зинаиды  Волконской,  князя
Вяземского,  поэта,  бывшего  министра  Дмитриева  и   прокурора   Жихарева.
Разговоры там вращаются, по большей части, на литературе... Дамы кадят ему и
балуют молодого человека; напр., по поводу выраженного им в  одном  обществе
желания вступить в службу несколько дам  вскричали  сразу:  "Зачем  служить!
Обогащайте нашу литературу вашими высокими произведениями, и разве,  к  тому
же, вы уже не служите девяти сестрам?  Существовала  ли  когда-нибудь  более
прекрасная служба?" Другая сказала: "Вы уже служите в инженерах, а  также  в
свите" {Игра слов: Vous servez deja  le  genie  etain-si  de  suite  [Второе
значение фразы: "Вы служите  гению  и,  в  этом  роде"  (фр.).  Слово  genie
означает и "гений" и "инженерные войска". - Прим. ред.]). -8 ноября 1826  г.
Сочинитель Пушкин только  что  покинул  Москву,  чтобы  отправиться  в  свое
псковское имение.
     И. П. БИБИКОВ,  жандармский  полковник,  в  донесении  Бенкендорфу.  Б.
Модзалевский, 33 (фр.).
     Я еду похоронить себя в деревне до первого января, - уезжаю со  смертью
в душе.
     ПУШКИН - В. П. ЗУБКОВУ, 1 - 2 ноября 1826 года.
     С.  П.  (Софья  Федоровна  Пушкина,  однофамилица  поэта,  которою   он
увлекался в Москве)  -  мой  добрый  ангел;  но  другая  -  мой  демон;  это
совершенно  некстати  смущает  меня   в   моих   поэтиче.ских   и   любовных
размышлениях. Прощайте, княгиня, - еду похоронить себя среди  моих  соседок.
Молитесь за упокой моей души.
     ПУШКИН - кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, 3 ноября 1826 г., из Торжка.

     Мой милый Соболевский, - я снова в моей избе. Восемь дней был в дороге,
сломал  два  колеса  и  приехал  на   перекладных.   Дорогою   бранил   тебя
немилосердно, но  в  доказательство  дружбы  посылаю  тебе  мой  itine-raire
[путевой дневник (фр.). - Прим. ред.] от Москвы до Новгорода. Это будет  для
тебя инструкция.
     У Гальяни иль Кольони
     Закажи себе в Твери
     С пармезаном макарони,
     Да яишницу свари.
     На досуге отобедай
     У Пожарского в Торжке,
     Жареных котлет отведай (именно котлет)
     И отправься налегке.
     Как до Яжельбиц дотащит
     Колымагу мужичок,
     То-то друг мой растаращит
     Сладострастный свой глазок!
     Поднесут тебе форели!
     Тотчас их варить вели.
     Как увидишь: посинели,
     Влей в уху стакан Шабли.
     Чтоб уха была по сердцу,
     Можно будет в кипяток
     Положить немного перцу,
     Луку маленький кусок -
     Яжельбицы первая станция после Валдая.
     В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,
     У податливых крестьянок
     (Чем и славится Валдай)
     К чаю накупи баранок
     И скорее поезжай.

     ПУШКИН - С. А. СОБОЛЕВСКОМУ, 9 ноября 1826 г., из Михайловского.
     Гальяни в пушкинское время содержал в Твери лучшую гостиницу, с залом
для танцев и других увеселений, так что  гостиница  Гальяни  заменяла  клуб.
Дом, где находилась гостиница, был на углу, двухэтажный, низ каменный,  верх
деревянный; в 1879 г. этот дом сгорел, а на его месте построен большой  дом,
принадлежащий теперь А. А. Пржецлавской.
     И. А. ИВАНОВ. О пребывании Пушкина в Тверской губ. Изд. Тверского Об-ва
Любит. Археол. Тверь, 1899, стр. 15.
     Итальянец Гальяни имел в то  время  в  Твери  ресторан  или  гостиницу,
которая считалась тогда лучшею.  В  ней  останавливались  обыкновенно  более
состоятельные проезжающие. По этому ресторану в Твери  и  доселе  называется
Гальянова улица [Ныне - Пушкинская. - Прим. ред.], на  левом  углу  которой,
рядом с Мироносицкой улицей, и стоял этот ресторан. Здесь-то неоднократно  и
бывал Пушкин. Одна современница Пушкина передавала нам, что однажды ее  муж,
тогда еще молодой человек 16-ти лет, встретил здесь Пушкина и рассказывал об
этом так: "Я сейчас видел Пушкина. Он сидит у Гальяни на окне, поджав  ноги,
и глотает персики. Как он напомнил мне обезьяну!"
     В. И. КОЛОСОВ. Пушкин в Тверской губернии. Рус.  Стар.,  1888,  т.  60,
стр. 85.
     Вот я в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пассажей;
самый неприятный анекдот было то, что сломались у меня колесы,  растресенные
в Москве другом и благоприятелем моим Соболевским. Деревня мне пришла как-то
по сердцу. Есть какое-то  поэтическое  наслаждение  возвратиться  вольным  в
покинутую тюрьму. Ты знаешь, что я не  корчу  чувствительность,  но  встреча
моей дворни... и моей няни, - ей-богу, приятнее щекотит сердце,  чем  слава,
наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня  моя  уморительна.  Вообрази,
что 70-ти лет она выучила наизусть новую молитву об умилении сердца  владыки
и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при ц. Иване.
Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом... Буду у  вас
к  1-му...  она  велела!  Милый  мой,  Москва  оставила  во  мне  неприятное
впечатление, но все-таки лучше с вами видеться, чем переписываться.
     ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 9 ноября 1826 г., из Михайловского.
     Еду к вам и не доеду.  Какой!  Меня  доезжают!..  Изъясню  после.  -  В
деревне я писал презренную прозу, а вдохновение не лезет. Во Пскове,  вместо
того, чтобы писать 7-ую главу Онегина, я проигрываю в  штосе  четвертую:  не
забавно.
     ПУШКИН-кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 1 дек. 1826 г., из Пскова.

     Выехал я тому пять-шесть дней из моей проклятой деревни на перекладной,
в виду отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего  лучшего,  как
опрокинуть меня. У меня  помят  бок,  болит  грудь,  и  я  не  могу  дышать.
Взбешенный, я играю и проигрываю. Как только мне немного станет лучше,  буду
продолжать мой путь почтой... Так как я, вместо того, чтобы быть у ног  Софи
(С. Ф. Пушкиной), нахожусь на постоялом дворе во Пскове, то поболтаем, т. е.
станем рассуждать. Мне 27 лет,  дорогой  друг.  Пора  жить,  т.  е.  познать
счастье. Ты мне говоришь, что оно не может быть вечным: прекрасная  новость!
Не мое личное счастье меня тревожит, - могу ли я не  быть  самым  счастливым
человеком с  нею,  -  я  трепещу,  лишь  думаю  о  судьбе,  быть  может,  ее
ожидающей, - я трепещу перед невозможностью сделать ее столь счастливою, как
это мне желательно. Моя жизнь, - такая доселе кочующая,  такая  бурная,  мой
нрав - неровный, ревнивый,  обидчивый,  раздражительный  и,  вместе  с  тем,
слабый, - вот что внушает мне тягостное раздумие.  Следует  ли  мне  связать
судьбу столь нежного, столь прекрасного существа с судьбою до такой  степени
печальною, с характером до такой степени несчастным? - Боже мой, до чего она
хороша! И как смешно было мое поведение по отношению к  ней.  Дорогой  друг,
постарайся  изгладить  дурное  впечатление,  которое  оно   могло   на   нее
произвести. Скажи ей, что я разумнее, чем  кажусь  с  виду...  Мерзкий  этот
Панин! Два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой  неделе,  -  а  я
вижу ее раз в ложе, - в другой раз на бале, а в третий  сватаюсь!..  Объясни
же ей, что, увидев ее, нельзя колебаться, что, не претендуя увлечь ее собою,
я прекрасно сделал, прямо придя к развязке, что, полюбив ее, нет возможности
полюбить ее сильнее...
     Ангел мой, уговори ее, упроси ее, настращай ее  Паниным  скверным  и  -
жени меня!

     ПУШКИН - В. П. ЗУБКОВУ, 1 дек. 1826 г., из Пскова (фр.-рус).

     Софья Федоровна Пушкина была стройна  и  высока  ростом,  с  прекрасным
греческим профилем и черными, как смоль, глазами и была очень умная и  милая
девушка [Б Л. Модзалевский доказывает (Пушкин и его с-ки, вып. IV, с.  102),
что бабушка Янькова  перепутала  сестер  и  что  приведенная  характеристика
относится к Анне Федоровне Пушкиной, к Софье Федоровне относится  следующая:
"меньшая, маленькая и субтильная блондинка, точно саксонская  куколка,  была
прехорошенькая, прежи-вая и превеселая, и хотя не имела ни той  поступи,  ни
осанки, как ее сестра, но  личиком  была,  кажется,  еще  милее".  В  первом
издании этой книги я выразил свое согласие с  Б.  Л.  Модзалевским.  Теперь,
однако, думаю, что он не  прав.  Два  ближайшие  друга  Пушкина,  Нащокин  и
Соболевский, свидетельствуют (см. след. выписку), что в стихотворении "Ответ
Ф. Т." поэт говорит о С. Ф. Пушкиной. Вот это стихотворение:
     Нет, не черкешенка она;
     Но в долы Грузии от века
     Такая дева не сошла
     С высот угрюмого Казбека.
     Нет, не агат в глазах у ней.
     Но все сокровища Востока
     Не стоят сладостных лучей
     Ее полуденного ока.
     Описание  вполне  подходит  к  описанию,   даваемому   Яньковон   Софье
Федоровне. Да и на дошедших портретах Софии  Пушкиной  мы  видим  совершенно
"полуденную" брюнетку.].

     Е. П. ЯНЬКОВА по записи Д. БЛАГОВО. Рассказы бабушки. СПб., 1885,  стр.
460.
     Ответ Ф. Т. *** ("Нет, не черкешенка  она").  Здесь  говорится  о  г-же
Паниной, урожденной Пушкиной, в которую Пушкин был  влюблен.  (Да.  Приписка
Соболевского). Стихотворение написано в Москве.
     П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 29.
     Я имел щастие представить  государю  императору  комедию  вашу  о  царе
Борисе и о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с  большим
удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственноручно
написал следующее: "Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы
с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или  роман,
на подобие Вальтера Скота".
     А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 14 дек. 1826 г., из Петербурга.
     По возвращении из деревни (19  декабря),  куда  он  ездил  на  короткое
время, Пушкин приехал прямо ко мне и жил в том же доме  Ренкевича,  который,
как  сказано,  на  Собачьей  площадке  стоит  лицом,  а  задом  выходит   на
Молчановку.

     С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI  -
XXXII, 40.

     (Приехав в  Москву  19  дек.,  Пушкин  остановился  у  Соболевского  на
Собачьей Площадке в доме Ренкевича, впосл. Левенталь). Мы ехали с Лонгиновым
через Собачью Площадку; сравнявшись с  углом  ее,  я  показал  товарищу  дом
Ренкевича, в котором жил я, а у меня Пушкин. Сравнялись с прорубленною  мною
дверью в переулок - видим на ней вывеску: "продажа вина" и  пр.  Вылезли  из
возка и пошли туда. Дом совершенно не  изменился  в  расположении:  вот  моя
спальня, мой кабинет, та общая гостиная, в которую  мы  сходились  из  своих
половин и где заседал Александр  Сергеевич  в  самоедском  ергаке.  Вот  где
стояла кровать его; вот где так нежно возился и  нянчился  он  с  маленькими
датскими щенятами. Вот где он выронил,  -  к  счастью,  что  не  в  кабинете
императора! - свое стихотворение на 14 декабря, что с час  времени  так  его
беспокоило, что оно не нашлось. Вот где собирались Веневитинов,  Киреевский,
Шевырев, Ро-жалин, Мицкевич, Баратынский, вы, я... и другие  мужи,  вот  где
болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!

     С. С. (С. А. СОБОЛЕВСКИЙ).  "Русский",  газета  поли-тич.  и  литерат.,
1867, лист 7 и 8, стр. 111.
     Помню, помню живо этот знаменитый уголок, где жил Пушкин в 1826 и  1827
году, помню его письменный  стол  между  двумя  окнами,  над  которым  висел
портрет Жуковского с надписью: "Ученику-победителю от побежденного учителя".
Помню диван в другой комнате, где за вкусным завтраком - хозяин  был  мастер
этого дела - начал он читать мою повесть "Русая коса" и, дойдя до места, где
один молодой человек выдумал новость другому,  любителю  словесности,  чтобы
вырвать его из задумчивости: "Жуковский перевел Байронова Мазепу", вскрикнул
с восторгом: "Как! Жуковский  перевел  Мазепу!"  Там  переписал  я  ему  его
Мазепу, поэму, которая после получила  имя  Полтавы.  Однажды  мы  пришли  к
Пушкину рано с Шевыревым за стихотворением для "Московского Вестника",  чтоб
застать его дома, а он еще не возвращался с прогульной ночи  и  приехал  при
нас. Помню, как нам было неловко, в каком странном положении мы очутились из
области поэзии в области прозы.
     М. П. (М. П. ПОГОДИН). Там же, стр. 112.
     Дом Ренкевича,  затем  Левенталя  сохранился  в  Москве  до  настоящего
времени. Это угловой одноэтажный деревянный оштукатуренный дом; стоит он  на
самом углу Борисоглебского переулка и Собачьей площадки (на  противоположной
стороне от него Кречетниковский пер.); теперешний его Љ 12. Во внешнем  виде
он утратил прежний облик жилого  дома-флигеля:  окна  переделаны  в  широкие
квадратные витрины, проделано много дверей на улицу для  отдельных  торговых
помещений.  Изменился  и  внутренний  вид:  переделаны   и   сняты   прежние
перегородки комнат, частично уничтожены полы и накаты (напр., в  керосиновой
лавке).
     А. А. ЛАПИН. Книга воспоминаний о Пушкине. М., Изд. "Мир",  1931,  стр.
285.
     По первопутке прибыл в Москву и остановился у Соболевского. Его кофей с
пастилой, майор Носов, знавший бездну прибауток, по ночам просиживал у Марьи
Ивановны Корсаковой, когда она спала... Часто у Зинаиды Волконской бывает.
     П. В. АННЕНКОВ. Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, 1929, стр. 339.
      Я устал и болен, потому Вам и не пишу более.
     ПУШКИН - Н. М. ЯЗЫКОВУ, 21 дек. 1826 г., из Москвы.

     27 дек. 1826 г. - Вчера провел я вечер, незабвенный для меня.  Я  видел
несчастную княгиню Марию Волконскую, коей муж сослан в Сибирь и которая сама
отправляется в путь, вслед за ним, вместе с Муравьевой. Она нехороша  собой,
но глаза ее чрезвычайно много выражают. Третьего дня ей минуло двадцать лет.
Эта интересная и вместе могучая женщина - больше своего несчастия.  Она  его
преодолела, выплакала; источник слез уже изсох в ней.
     Она чрезвычайно любит  музыку.  В  продолжении  всего  вечера  она  все
слушала, как пели, когда один отрывок был отпет,  она  просила  другого.  До
двенадцати часов ночи она не  входила  в  гостиную,  потому  что  у  кн.  3.
(Зинаиды Александровны Волконской: она и Мария  Николаевна  были  жены  двух
братьев Волконских) много было, но сидела в другой комнате за дверью, куда к
ней беспрестанно ходила хозяйка, думая о ней только и стараясь  всячески  ей
угодить. Отрывок из  "Agnes"  del  Maestro  Paer  ["Агнессы"  маэстро  Паэра
{иг.). - Прим. ред.] был пресечен в самом том  месте,  где  несчастная  дочь
умоляет еще несчастнейшего родителя о прощении  своем.  Невольное  сближение
злосчастья  Агнессы  или   отца   ее   с   настоящим   положением   невидимо
присутствующей родственницы своей отняло голос  и  силу  у  кн.  Зинаиды,  а
бедная сестра ее по сердцу принуждена была выйти, ибо залилась слезами и  не
хотела, чтобы это приметили в другой комнате. Остаток  вечера  был  печален.
Когда все разъехались и осталось только очень мало самых близких и вхожих  к
кн. Зинаиде, она вошла сперва в гостиную, села в угол, все  слушала  музыку,
которая для нее не переставала, потом приблизилась к  клавикордам,  села  на
диван, говорила тихим голосом очень мало, изредка улыбалась. Для нее  велела
кн. Зинаида изготовить ужин, ибо становилось уже  очень  поздно  и  приметно
было, что она устала. Во время ужина старалась нас всех  развлечь  от  себя,
говоря вообще очень мало, но говоря о предметах  посторонних.  Когда  встали
из-за стола, она тотчас пошла в свою комнату. И  мы  уехали  уж  после  двух
часов.

     А. В. ВЕНЕВИТИНОВ. Рус. Стар., 1875, т. 12, стр. 822  Ср.  Рус.  Стар.,
1878, т. 21, стр. 140.
     В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской,  моей  невестки,  которая
приняла меня с такой нежностыо и добротой, которых я никогда не забуду:  она
окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою  страсть
к музыке, она пригласила всех  итальянских  певцов,  которые  были  тогда  в
Москве, и несколько талантливых певиц. Прекрасное итальянское пение  привело
меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его  для
меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла  голос,  а
они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего,  и  я  мучилась  от
невозможности принять участие в пении. Я говорила им: "Еще,  еще!  Подумайте
только, ведь я никогда больше не услышу музыки!" Пушкин, наш  великий  поэт,
тоже был здесь... Во время  добровольного  изгнания  нас,  жен  сосланных  в
Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения:  он  хотел  передать  мне
свое "Послание к узникам" ("Во глубине сибирских руд") для вручения им, но я
уехала в ту же ночь,  и  он  передал  его  Александрине  Муравьевой.  Пушкин
говорил мне: "Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь  на  места,
перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских
рудниках".
     Кн. М. Н. ВОЛКОНСКАЯ. Записки. Изд. 2-е.  М.,  "Прометей",  1914,  стр.
61 - 64.
     О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище! Образ твой овладел моей душой.
Твой высокий стан встает передо мною, как великая мысль, и мне кажется,  что
твои грациозные движения создают мелодию, какую древние приписывали небесным
звездам. У тебя глаза, волосы и цвет лица, как у дочери Ганга, и жизнь твоя,
как ее, запечатлена долгом и жертвою. "Когда-то, говорила ты, мой голос  был
звучен, но страдания заглушили его"... Как ты вслушивалась  в  наши  голоса,
когда мы пели около тебя хором! - "Еще, еще!" - повторяла ты. - "Ни  завтра,
никогда уже не услышу музыки!"
     Кн. 3. А. ВОЛКОНСКАЯ. Oeuvres choisies de la pr-sse Volkonsky. Paris et
Carlsruhe, 1865, p. 253 (фр.).
     28  дек.  1826  г.  у  Пушкина  (г.  е.  в  описанной   выше   квартире
Соболевского). Досадно, что свинья Соболевский свинствует при всех. Досадно,
что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове \7.
     М. П. ПОГОДИН. Дневник. Ник. Барсуков. Жизнь и труды  М.  П.  Погодина.
Кн. II, изд. 2-е, стр. 64.
     Как  поэт,   как   человек   минуты,   Пушкин   не   отличался   полною
определенностью  убеждений.  Стихи  ("Во  глубине  сибирских  руд...")  были
принесены в Москве, в начале 1827 г., самим Пушкиным А. Г. Муравьевой, перед
отъездом ее в Сибирь к ее супругу. Прощаясь с нею, Пушкин так крепко сжал ее
руку, что она не могла продолжать письма, которое писала,  когда  он  к  ней
вошел.
     П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1874, II, 703.
     В 1827 г., когда Пушкин пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в
Сибирь к своему мужу, Пушкин сказал ей: "Я очень понимаю, почему эти господа
не хотели принять меня в свое общество: я не стоил этой чести" VV..
     И. Д. ЯКУШКИН. Записки. М., 1908, стр. 48.
     (1826 - 1827). Мы увидали Пушкина с хор  Благородного  Собрания.  Внизу
было многочисленное общество, среди которого вдруг  сделалось  особого  рода
движение. В залу вошли два молодые  человека.  Один  был  блондин,  высокого
роста; другой - брюнет, роста среднего,  с  черными,  кудрявыми  волосами  и
выразительным лицом. "Смотрите, - сказали  нам:  -  блондин  -  Баратынский,
брюнет  -  Пушкин".  Они  шли  рядом,  им  уступали  дорогу.  В  конце  залы
Баратынский с кем-то заговорил. Пушкин стал подле белой  мраморной  колонны,
на которой был бюст государя, и облокотился на него.
     Т. П. ПАССЕК. Из дальних лет. Воспоминания. Т. 1, СПб., 1878, стр. 221.
     (1826 - 1827). Особенно памятна мне одна зима или две,  когда  не  было
бала в Москве, на который бы не приглашали Григ. Ал. Корсакова и меня. После
пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые  зазывали  нас  и  в  Немецкую
слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении  к  балам  отслуживал
службу свою,  на  подобие  бригадиров  и  кавалеров  св.  Анны,  непременных
почетных гостей, без коих обойтиться не могла ни одна купеческая свадьба, ни
один именинный обед.
     Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Поли. собр. соч., VII, 171.
     Помню, что в те времена я не раз носилась в вихре вальса  с  Ал.  Серг.
Пушкиным. Веселое и беззаботное было время.

     Е. А. САБАНЕЕВА. Воспоминания о былом. СПб., 1914, стр. 92.

     (Зимою 1826 - 1827 г.). Приветливо встретил меня Пушкин и показал живое
участие к молодому писателю, без всякой литературной  спеси  или  каких-либо
следов протекции, потому что, хотя он и чувствовал всю высоту своего  гения,
но был чрезвычайно скромен в его заявлении. - Общим центром для  литераторов
и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил
тогда  блестящий  дом  княгини   Зинаиды   Волконской,   урожденной   княжны
Белозерской. Эта замечательная женщина, с остатками красоты и на склоне лет,
хотела играть роль Коринны и действительно была нашей русскою Коринною.  Она
писала и прозою, и стихами. Все дышало грацией и  поэзией  в  необыкновенной
женщине, которая вполне посвятила себя искусству.  По  ее  аристократическим
связям собиралось  в  ее  доме  самое  блестящее  общество  первопрестольной
столицы; литераторы и художники  обращались  к  ней,  как  бы  к  некоторому
меценату. Страстная любительница музыки,  она  устроила  у  себя  не  только
концерты, но и итальянскую оперу и являлась сама на сцене в  роли  Танкреда,
поражая всех ловкою игрою и чудным голосом:  трудно  было  найти  равный  ей
контральто. В великолепных залах Белосельского дома оперы, живые  картины  и
маскарады  часто  повторялись  во  всю  эту  зиму,  и  каждое  представление
обстановлено было  с  особенным  вкусом,  ибо  княгиню  постоянно  окружали,
итальянцы. Тут же, в этих салонах, можно было встретить и  все,  что  только
было именитого на русском Парнасе. Часто бывал я на ее вечерах и маскарадах,
и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать  руку  колоссальной
гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную  залу.  Это  навлекло
мне  злую  эпиграмму  Пушкина,  который,  не  разобрав  стихов,  сейчас   же
написанных мною, в свое оправдание, на  пьедестале  статуи  [Вот  эти  стихи
Муравьева:
     О, Аполлон! Поклонник твой
     Хотел помериться с тобой,
     Но оступился и упал.
     Ты горделивца наказал;
     Хотя пожертвовал рукой,
     Зато остался он с ногой.
     (Рус. Арх., 1885, 1, 132).], думал прочесть в них, что я  называю  себя
соперником Аполлона [Эпиграмма Пушкина:
     Лук звенит, стрела трепещет,
     И, клубясь, издох Пифон,
     И твой лик победой блещет,
     Бельведерский Аполлон!
     Кто ж вступился за Пифона,
     Кто разбил твой истукан?
     Ты. соперник Аполлона,
     Бельведерский Митрофан.
     Ответная эпиграмма Муравьева:
     Как не злиться Митрофану?
     Аполлон обидел нас:
     Посадил он обезьяну
     В первом месте на Парнас.].

     А. Н. МУРАВЬЕВ. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 11.
     Княгиня Зин. Ал. Волконская  занимала  Белосель-ский  огромный  дом  на
Тверской, против церкви св.  Дмитрия  Солунского...  Ее  салон  был  сборным
местом художников и литературных  знаменитостей...  А.  Н.  Муравьев,  тогда
армейский драгунский молодой офицер... раз отломив нечаянно (упираю  на  это
слово) руку у гипсового Аполлона на парадной  лестнице  Белосельского  дома,
тут же начертил какой-то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что  А.
С. Пушкина при том не было.
     Граф М Д. БУТУРЛИН. Записки. Рус. Арх., 1887, II, стр. 178.
     Встречался я с  Пушкиным  довольно  часто  в  салонах  княгини  Зинаиды
Волконской. На этих вечерах любимою забавою молодежи  была  игра  в  шарады.
Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно  было  представить
переход евреев через Аравийскую  пустыню.  Пушкин  взял  себе  красную  шаль
княгини и сказал нам, что он будет изображать "скалу в пустыне". Мы все были
в недоумении от  такого  выбора:  живой,  остроумный  Пушкин  захотел  вдруг
изображать неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на  стол  и
покрылся шалью. Все зрители уселись,  действие  началось.  Я  играл  Моисея.
Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл  веер  княгини)  к
скале, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки,  и  струя  воды  с
шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц.
Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту  возле  княгини,  а  она,
улыбаясь, взяла Пушкина за ухо и сказала:  "Mauvais  sujet  que  vous  etes,
Alexandre, d'avoir represan-te de la sorte le rocher!" ("Этакий вы плутишка,
Александр, как вы изобразили скалу!")
     Л. Н. ОБЕР. Мое знакомство с Пушкиным. Русский Курьер, 1880, Љ 158.
     В Москве дом кн. Зинаиды Волконской был  изящным  сборным  местом  всех
замечательных и отборных личностей современного  общества.  Тут  соединялись
представители большого света, сановники  и  красавицы,  молодежь  и  возраст
зрелый, люди умственного труда,  профессора,  писатели,  журналисты,  поэты,
художники. Все в этом доме носило  отпечаток  служения  искусству  и  мысли.
Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами  и  любительницами  представления
итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама  хозяйка  дома.
Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила  она  своим
полным и звучным контральто и одушевленною игрою в  роли  Танкреда  в  опере
Россини.
     Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Поли. собр. соч., VII, 329.
     Нужно отобрать суду показание от прикосновенного к делу А. Пушкина:  им
ли сочинены известные стихи, когда,  с  какой  целью  они  сочинены,  почему
известно ему сделалось намерение злоумышленников, в  стихах  изъявленное,  и
кому от него сии стихи переданы. В случае же отрицательства, не известно  ли
ему, кем оные сочинены.
     КОМИССИЯ ВОЕННОГО  СУДА,  учрежденная  лейб-гвардии  при  конноегерском
полку (по делу Леополь-дова, Молчанова и Алексеева) - в  отношении  своем  к
московскому обер-полицмейстеру, 13 янв. 1827 г. Пушкин и  его  совр-ки,  XI,
27.
     Призывал я к себе сочинителя А. Пушкина и требовал от  него  показание,
но г-н Пушкин дал мне отзыв, что он не знает, о каких известных стихах  идет
дело, и просит их увидеть, и что не помнит  стихов,  могущих  дать  повод  к
заключению, почему известно  ему  сделалось  намерение  злоумышленников,  в.
стихах изъясненных, по получении же оных он даст надлежащее показание.
     А. С. ШУЛЬГИН (московский обер-полицмейстер) - Комиссии военного  суда,
19 янв. 1827 г. Пушкин и его совр-ки, XI, 28.
     Комиссия постановила послать к г. московскому обер-полицмейстеру список
с имеющихся при деле стихов, в особо запечатанном от  комиссии  конверте  на
имя самого А. Пушкина и в собственные руки его: но с тем однако ж,  дабы  г.
полицмейстер по  получении  им  означенного  конверта,  не  медля  нисколько
времени, отдал оный лично Пушкину и, по прочтении им  тех  стихов,  приказал
ему тотчас же оные запечатать в своем присутствии его, Пушкина,  собственною
печатью и таковою же другою своею; а потом сей конверт, а следующее от него,
А. Пушкина, надлежащее показание по взятии у него не  оставил  бы,  в  самой
наивозможной поспешности, доставить в сию комиссию при отношении.
     КОМИССИЯ ВОЕННОГО СУДА - москов. обер-полицмейстеру, 22  янв.  1827  г.
П-н и его совр-ки, XI, 29.
     Я пригласил Пушкина к себе, отдал ему пакет лично, который им при мне и
распечатан. По отобрании же от него, г. Пушкина, надлежащего показания, оное
вместе с теми стихами запечатаны в присутствии моем его собственною  печатью
и таковою же моею в особый конверт, который при сем честь имею препроводить.

     А. С. ШУЛЬГИН, моек, обер-полицмейстер -  Комиссии  военного  суда,  27
янв. 1827 г. П-н и его совр-ки, XI, 30.

     (Стихи оказались непропуценным цензурою отрывком из  пушкинской  элегии
"Андрей Шенье", над которым кто-то надписал: "На 14 декабря").
     Сии стихи действительно сочинены мною. Они были написаны гораздо прежде
последних  мятежей  и  помещены  в  элегии  Андрей  Шенье,  напечатанной   с
пропусками в собрании моих стихотворений. Они явно относятся  к  французской
революции, коей А. Шенье погиб жертвою.
     (Следует подробное объяснение отдельных стихов отрывка). Все сии  стихи
никак, без явной бессмыслицы, не могут относиться к 14 декабрю. Не знаю, кто
над ними поставил сие ошибочное заглавие. Не помню, кому мог я передать  мою
элегию А. Шенье. Для большей ясности  повторяю,  что  стихи,  известные  под
заглавием "14 декабря", суть отрывок из элегии, названной мною Андрей  Шенье
\7 .

     АЛЕКСАНДР ПУШКИН. 27 янв. 1827 г. Москва.
     П-н и его совр-ки, XI, 31.

     Просьба Н. О. Пушкиной (матери поэта, поданная летом 1826 года) лишь  4
января  1827  года  была  заслушана  в  заседании   комиссии   прошений,   и
постановлено было довести прошение Пушкиной  до  высочайшего  сведения.  Это
было сделано 30 января 1827 г., при чем прошение Пушкиной при  представлении
его царю было изложено несколько иначе: "Надежда Пушкина, - читаем здесь,  -
изъясняя, что сын ее имел несчастие навлечь на себя гнев покойного  государя
императора, почему последовало высочайшее повеление жить ему в деревне,  где
находится уже третий год, одержим болезнью и без  всякой  помощи,  но  ныне,
усматривая,  что  сознание  ошибок  и  желание  загладить  поведением  следы
молодости успели остепенить ум и страсти,  -  просит  о  возвращении  его  к
семейству по  даровании  прощения".  -  Прочтя  подлинный  доклад  комиссии,
Николай I поставил условный  карандашный  знак  его  рассмотрения,  а  рукою
докладчика статс-секретаря  Н.  М.  Лонгинова  сделана  на  докладе  помета:
"Высочайшего соизволения не последовало 30 января 1827 г.".
     Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Эпизод из жизни Пушкина. Красная  Газета,  1927,  Љ
34.

     Зимой 1826 - 1827, по переезде в наш дом  в  Чернышевском  переулке,  я
решился, по тогдашней моде,  поднести  Пушкину,  вслед  за  прочими  членами
семейства, и мой альбом, недавно подаренный мне. То была небольшая книжка  в
32-ю долю листа, в красном сафьяновом переплете; я просил  Пушкина  написать
мне стихи. Дня три спустя Пушкин возвратил мне альбом, вписав в него:
     Душа моя Павел!
     Держись моих правил:
     Люби то-то, то-то,
     Не делай того-то.
     Кажись, это ясно.
     Прощай, мой прекрасный!
     Со времени написания стихов в мой альбом кличка моя в семействе  стала:
"душа моя Павел".

     Кн. ПАВ. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., стр. 508.
     Здесь тоска по-прежнему. Наша съезжая в исправности -  частный  пристав
Соболевский бранится и дерется по-прежнему, шпионы, драгуны, бл..и и пьяницы
толкутся у нас с утра до вечера.
     ПУШКИН - П. П. КАВЕРИНУ, 18 февр. 1827 г., из Москвы.
     Это было  в  Москве.  Пушкин,  как  известно,  любил  играть  в  карты,
преимущественно в штосе. Играя однажды с А. М. Загряжским,  Пушкин  проиграл
все бывшие у него деньги. Он предложил, в виде ставки, только что оконченную
им пятую  главу  "Онегина".  Ставка  была  принята,  так  как  рукопись  эта
представляла собою тоже деньги, и очень большие (Пушкин получал по  25  руб.
асе.  за  строку),  -  и  Пушкин  проиграл.  Следующей  ставкой  была   пара
пистолетов, но  здесь  счастье  перешло  на  сторону  поэта:  он  отыграл  и
пистолеты, и рукопись, и еще выиграл тысячи полторы.
     Н. П. КИЧЕЕВ, со слов А. М. ЗАГРЯЖСКОГО. Рус. Стар., 1874, т.  9,  стр.
564.
     Никакая игра не доставляет столь живых и разнообразных впечатлений, как
карточная, потому что во время самых больших неудач надеешься на тем больший
успех, или просто  в  величайшем  проигрыше  остается  надежда,  вероятность
выигрыша. Это я слыхал от страстных игроков, напр.,  от  Пушкина  (поэта)...
Пушкин справедливо говорил мне  однажды,  что  страсть  к  игре  есть  самая
сильная из страстей.
     Ал. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Л. Майков, 190, 211.
     Всю зиму и почти всю весну Пушкин пробыл  в  Москве...  Московская  его
жизнь была рядом забав и вместе рядом торжеств... Он  вставал  поздно  после
балов и, вообще, долгих вечеров, проводимых накануне. Приемная его уже  была
полна знакомых и посетителей, между которыми находился один пожилой человек,
не принадлежавший к обществу Пушкина, но любимый им за прибаутки, присказки,
народные шутки. Он имел право входа к Пушкину во всякое время и  платил  ему
своим добром за гостеприимство. В городской жизни,  в  ее  шуме  и  волнении
Пушкин был в настоящей своей сфере.
     П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 167.
     Москва приняла его с восторгом; везде  его  носили  на  руках.  Он  жил
вместе с приятелем своим Соболевским на Собачьей Площадке... Здесь в 1827 г.
читал он своего "Бориса Годунова": вообще читал он чрезвычайно  хорошо...  В
Москве объявил он свое живое сочувствие  тогдашним  молодым  литераторам,  в
которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и  под
влиянием последней, проповедывавшей освобождение  искусства,  были  написаны
стихи "Чернь"... Пушкин  очень  любил  играть  в  карты;  между  прочим,  он
употребил в плату карточного  долга  тысячу  рублей,  которые  заплатил  ему
"Московский Вестник" за год его участия в нем.
     С. П. ШЕВЫРЕВ. Л. Майков, 329.
     В начале 1827 г. Пушкин жил в Москве. Тогда в  Москве  читал  лекции  о
французской поэзии некто Декамп  (обожатель  В.  Гюго  и  новейшей  школы  и
отвергавший авторитеты Буало, Расина и проч.). Эти лекции читались в зале М.
М. Солнцева, дяди Пушкина по Елизавете Львовне. А. П. Елагина по  знакомству
с Декампом взяла билет и ездила слушать. В самую первую лекцию она встретила
там Пушкина, который подсел к ней и во все время чтения смеялся  над  бедным
французом и притом почти вслух. Это совсем уронило лекции. Декамп  принужден
был не докончить курса, и после долго в этом упрекали Пушкина.

     П. И. БАРТЕНЕВ со слов А. П. ЕЛАГИНОЙ. Рассказы о П-не, 54.

     (17 февр. 1827 г.). В креслах (итальянской оперы) встретил я Пушкина...
Я узнал от него о месте его жительства  и  на  другой  же  день  поехал  его
отыскивать... Он весь еще исполнен был молодой живости и  вновь  попался  на
разгульную жизнь; общество его не могло быть моим.  Особенно  не  понравился
мне хозяин его квартиры, некто Соболевский... Находка был для  него  Пушкин,
кот