Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.veresaev.net.ru.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Администратор сайта: Андрей Лещенко. Желаем Вам приятного чтения!


Вересаев Викентий Викентьевич — Без дороги

Повесть










ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



  
   20 июня 1892 года. С-цо Касаткино

  
   Теперь уже три часа ночи. В ушах звучат еще веселые девические голоса, сдерживаемый смех, шепот... Они ушли, в комнате тихо, но самый воздух, кажется, еще дышит этим молодым, разжигающим весельем, и невольная улыбка просится на лицо. Я долго стоял у окна. Начинало светать, в темной, росистой чаще сада была глубокая тишина; где-то далеко, около риги, лаяли собаки... Дунул ветер, на вершине липы обломился сухой сучок и, цепляясь за ветви, упал на дорожку аллеи; из-за сарая потянуло крепким запахом мокрого орешника. Как хорошо! Я стою и не могу насмотреться; душа через край переполнена тихим, безотчетным счастьем.

  
   И грудь вздыхает радостней и шире,

   И вновь кого-то хочется обнять...*

  
   * Из стихотворения А. А. Фета "Еще весна,-- как будто неземной какой-то дух ночным владеет садом..." (1847).

  

   Кругом все так близко знакомо -- и очертания деревьев, и соломенная крыша сарая, и отпря-женная бочка с водой под липами. Неужели я целых три года не был здесь? Я как будто видел все это вчера. А между тем как долго шло время...

   Да, мало что хорошего вспомнишь за эти прожитые три года. Сидеть в своей раковине, со страхом озираться вокруг, видеть опасность и сознавать, что единственное спасение для тебя -- уничтожиться, уничтожиться телом, душою, всем, чтоб ничего от тебя не осталось... Можно ли с этим жить? Невесело сознаваться, но я именно в таком настроении прожил все эти три года.

   "Зачем я от времени зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня"*. Мне часто вспоминаются эти гордые слова Базарова. Вот были люди! Как они верили в себя! А я, кажется, настоящим образом в одно только и верю -- это именно в неодолимую силу времени. "Зачем я от времени зависеть буду!" Зачем? Оно не отвечает; оно незаметно захватывает тебя и ведет, куда хочет; хорошо, если твой путь лежит туда же, а если нет? Сознавай тогда, что ты идешь не по своей воле, протестуй всем своим существом,-- оно все-таки делает по-своему. Я в таком положе-нии и находился. Время тяжелое, глухое и сумрачное со всех сторон охватывало меня, и я со страхом видел, что оно посягает на самое для меня дорогое, посягает на мое миросозерцание, на всю мою душевную жизнь... Гартман** говорит, что убеждения наши -- плод "бессознательного", а умом мы к ним лишь подыскиваем более или менее подходящие основания; я чувствовал, что там где-то, в этом неуловимом "бессознательном", шла тайная, предательская, неведомая мне работа и что в один прекрасный день я вдруг окажусь во власти этого "бессознательного". Мысль эта наполняла меня ужасом: я слишком ясно видел, что правда, жизнь -- все в моем миросозер-цании, что если я его потеряю, я потеряю все.

  

   * Из VII главы романа И. С. Тургенева "Отцы и дети" (1860).

   ** Гартман Эдуард (1842--1906) -- немецкий реакционный философ-идеалист, которого В. И. Ленин назвал "истинно-немецким черносотенцем" (В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 273).

  

   То, что происходило кругом, лишь укрепляло меня в убеждении, что страх мой не напрасен, что сила времени -- сила страшная и не по плечу человеку. Каким чудом могло случиться, что в такой короткий срок все так изменилось? Самые светлые имена вдруг потускнели, слова самые великие стали пошлыми и смешными; на смену вчерашнему поколению явилось новое, и не верилось: неужели эти -- всего только младшие братья, вчерашних. В литературе медленно, но непрерывно шло общее заворачивание фронта, и шло вовсе не во имя каких-либо новых начал, -- о нет! Дело было очень ясно: это было лишь ренегатство -- ренегатство общее, массовое и, что всего ужаснее, бессознательное. Литература тщательно оплевывала в прошлом все светлое и сильное, но оплевывала наивно, сама того не замечая, воображая, что поддерживает какие-то "заветы"; прежнее чистое знамя в ее руках давно уже обратилось в грязную тряпку, а она с гордо-стью несла эту опозоренную ею святыню и звала к ней читателя; с мертвым сердцем, без огня и без веры, говорила она что-то, чему никто не верил... Я с пристальным вниманием следил за всеми этими переменами; обидно становилось за человека, так покорно и бессознательно идущего туда, куда его гонит время. Но при этом я не мог не видеть и всей чудовищной уродливости моего собственного положения: отчаянно стараясь стать выше времени (как будто это возможно!), недо-верчиво встречая всякое новое веяние, я обрекал себя на мертвую неподвижность; мне грозила опасность обратиться в совершенно "обессмысленную щепку" когда-то "победоносного кораб-ля"*. Путаясь все больше в этом безвыходном противоречии, заглушая в душе горькое презрение к себе, я пришел, наконец, к результату, о котором говорил: уничтожиться, уничтожиться совер-шенно -- единственное для меня спасение.

   Я не бичую себя, потому что тогда непременно начнешь лгать и преувеличивать; но в этом-то нужно сознаться, -- что такое настроение мало способствует уважению к себе. Заглянешь в душу, -- так там холодно и темно, так гадко-жалок этот бессильный страх перед окружающим! И кажет-ся тебе, что никто никогда не переживал ничего подобного, что ты -- какой-то странный урод, выброшенный на свет теперешним странным, неопределенным временем... Тяжело жить так. Меня спасала только работа; а работы мне, как земскому врачу, было много, особенно в последний год, -- работы тяжелой и ответственной. Этого мне и нужно было; всем существом отдаться делу, наркотизироваться им, совершенно забыть себя -- вот была моя цель.

   Теперь служба моя кончилась. Кончилась она неожиданно и довольно характерно. Почти против воли я стал в земстве каким-то enfant terrible;** председатель управы не мог равнодушно слышать моего имени. Подоспел голодный тиф; я проработал на эпидемии четыре месяца и в конце апреля свалился сам, а когда поправился... то оказалось, что во мне больше не нуждаются. Дело сложилось так, что я должен был уйти, если не хотел, чтоб мне плевали в лицо... Э, да что вспоминать! Я взял отставку и вот приехал сюда. Забыть все это!..

  

   * Из лирической драмы А. Н. Майкова "Три смерти" (1852) "...И незаметно ветер крепкий потопит нас среди зыбей, как обессмысленные щепки победоносных кораблей..."

   ** Буквально: ужасный ребенок; здесь -- человек, позволяющий себе то, на что другие не отваживаются (франц.).

  

   Большая зала старинного помещичьего дома, на столе кипит самовар; висячая лампа ярко освещает накрытый ужин, дальше, по углам комнаты, почти совсем темно; под потолком сонно гудят и жужжат стаи мух. Все окна раскрыты настежь, и теплая ночь смотрит в них из сада, зали-того лунным светом; с реки слабо доносятся женский смех и крики, плеск воды.

   Мы ходим с дядей по зале. За эти три года он сильно постарел и растолстел, покрякивает после каждой фразы, но радушен и говорлив по-прежнему; он рассказывает мне о видах на урожай, о начавшемся покосе. Сильная, румяная девка, с платочком на голове и босая, внесла шипящую на сковороде яичницу; по дороге она отстранила локтем полузакрытую дверь; стаи мух под потолком всколыхнулись и загудели сильнее.

   -- А вот у нас одно есть, чего у вас нету,-- сказал дядя, улыбаясь и смотря на меня своими выпуклыми близорукими глазками.

   -- Что это? -- спросил я, сдерживая улыбку.

   -- Мухи!

   Когда я еще студентом приезжал сюда на лето, дядя каждый раз слово в слово делал это же замечание.

   Тетя Софья Алексеевна воротилась с купанья; еще за две комнаты слышен ее громкий голос, отдающий приказания.

   -- Палашка! возьми простыню, повесь на дверь в спальне! Да зовите мальчиков к ужину, где они?.. Котлеты подавайте, варенец, сливки с погреба... Скорей! Где Аринка? А, яичницу уже подали,-- говорит она, торопливо входя и садясь к самовару.-- Ну, господа, чего же вы ждете? Хотите, чтоб остыла яичница? Садитесь!

   Софья Алексеевна одета в старую синюю блузу, ее лицо сильно загорело, и все-таки она всем своим обликом очень напоминает французскую маркизу прошлого столетия; ее поседевшие воло-сы, пушистою каймою окружающие круглое лицо, выглядят как напудренные.

   -- А как же? Разве без барышень можно? -- спросил дядя.

   -- Можно, можно! Пускай не опаздывают!

   -- Нет, это нельзя. Как же ты нас заставляешь нарушить рыцарский кодекс?

   -- Да ну, будет тебе! Ведь Митя голоден с дороги. Тоже -- рыцарь! -- сказала Софья Алек-сеевна с чуть заметной усмешкой.

   -- Ну, нечего делать: приказано, так надо слушаться. Что ж, сядем, Дмитрий? Вот выпьем водочки -- и за яичницу примемся.

   Он поставил рядом две рюмки и стал наливать в них из графинчика полыновку.

   -- А как водка будет по-латыни -- aqua vitae? -- спросил он.

   -- Да.

   -- Гм! "Вода жизни"...-- Дядя несколько времени в раздумье смотрел на наполненные рюмки.-- А ведь остроумно придумано! -- сказал он, вскидывая на меня глазами, и засмеялся дребезжащим смехом.-- Ну, будь здоров!

   Мы чокнулись, выпили и принялись за еду.

   -- Где же, однако, барышни наши? -- спросил дядя, с аппетитом пережевывая яичницу.-- Я беспокоюсь.

   -- Ешь яичницу и не беспокойся. Барышни наши уж выкупались,-- ответила тетя.

   В саду под окнами раздались голоса, стеклянная дверь балкона звякнула и распахнулась.

   -- Ну, вот тебе и барышни наши: слава богу, за полверсты слышно.

   Они шумно вошли в залу. Лица их после купанья свежи и оживленны, темные волосы Наташи влажны, и она длинным покрывалом распустила их по спине. Дядя увидел это и пришел якобы в негодование.

   -- Наташа, что это значит, что у тебя волосы распущены?

   -- Я ныряла,-- быстро ответила она, садясь к столу.

   -- Так что ж такое?

   -- Соня, передай ветчину... Ну, так вот нужно, чтоб волосы просохли.

   -- Зачем это нужно? -- изумленно спросил дядя и юмористически поднял брови.-- Нет, взрослым девицам вовсе не подобает ходить с распущенными волосами! -- сказал он, качая головой.

   Но поучение его пропало даром; все были заняты едой и, удерживаясь от смеха, трунили почему-то над Лидой. Лида краснела и хмурилась, но когда Соня, проговорив: "спасайся, кто может!", вдруг прорвалась хохотом, то и Лида рассмеялась.

   -- Что это вы, Лида, в большой опасности находились? -- вполголоса спросил я, невольно и сам улыбаясь.

   Наташа быстро взглянула на меня и незаметно повела взглядом на отца; значит, здесь тайна, которую мне объяснят потом.

   -- А что же ты, Дмитрий, макарон к котлетам не взял? -- спохватился дядя.-- Дай я тебе положу.

   Он наложил мне в тарелку макарон.

   -- У итальянцев макароны -- самое любимое кушанье.-- сообщил он мне.

   Очень радушный хозяин дядя, но -- признаться -- скучновато сидеть между "большими", и, право, я давно знаю, что итальянцы любят макароны.

   Пришли и мальчики. Миша -- пятнадцатилетний сильный парень, с мрачным, насупленным лицом -- молча сел и сейчас же принялся за яичницу. Петька двумя годами моложе его и на класс старше; это крепыш невысокого роста, с большой головой; он пришел с книгой, сел к столу и, подперев скулы кулаками, стал читать.

   -- Ну, Митечка, рассказывай же, что ты это время поделывал,-- сказала Софья Алексеевна, кладя мне руку на локоть.

   Наташа подняла было голову и в ожидании устремила на меня глаза. Но мне так не хочется рассказывать...

   -- Ей-богу, тетя, ничего нет интересного; служил, лечил -- вот и все... А скажите,-- я сейчас через Шеметово ехал,-- кто это там за околицей новую мельницу поставил?

   -- Да это же Устин наш, разве ты не знал? Как же, как же! Уж второй год работает мельни-ца...

   И начался длинный ряд деревенских новостей. В зале уютно, старинные, засиженные мухами часы мерно тикают, в окна светит месяц. Тихо и хорошо на душе. Все эти девчурки-подростки стали теперь взрослыми девушками; какие у них славные лица! Что-то представляет собою моя прежняя "девичья команда"? Так называла их всех Софья Алексеевна, когда я, студентом, приез-жал сюда на лето...

   С конца стола донесся ярый рев, от которого все вздрогнули.

   -- Что такое? -- грозно крикнула тетя.-- Кто это там?

   -- Это -- я! -- торжественно объявил Петька.

   -- Ну, конечно, так и есть: кому же еще? Я тебе, дрянь-мальчишка!

   -- Это я читать кончил,-- объяснил Петька.

   Дядя поднял голову и, словно только что проснулся, повел кругом глазами.

   -- Э... э... Что это? -- спросил он, покрякивая.-- Должно быть, Петька опять дикие звуки испускает, а?

   Ему никто не ответил. Он крякнул и подложил себе в чай сахару. Петька сидел, развалясь на, стуле, и широко ухмылялся.

   -- Крик могучий, крик пернатый... я в своем сердце ощутил... Крик ужасный, крик... неяс-ный... я из себя испустил... Кхе-кхе-кхе! Как хорошо вышло!

   И, совершенно довольный, Петька придвинул к себе тарелку и стал накладывать творогу. Кругом смеялись, а он старательно разминал ложкою творог с сахаром, как будто не о нем совсем шло дело.

   Чай отпили.

   -- А что, Вера Николаевна, усладите вы сегодня наш слух своею музыкой? -- спросил дядя.

   Вера, племянница Софьи Алексеевны,-- стройная, худощавая блондинка с матово-бледным лицом и добрыми глазами; она собирается осенью ехать в консерваторию, и, говорят, у нее дей-ствительно есть талант.

   -- Да, да, Вера,-- сказал я.-- Сыграйте-ка что-нибудь после ужина; я в Пожарске столько слышал о вашем таланте.

   Вера встрепенулась.

   -- Ах, господи! Митя, я вам наперед говорю: если вы такие вещи говорить будете, я н-ни за что не стану играть!

   -- Да не беспокойтесь, пожалуйста, я вот сначала послушаю. Очень может быть, что после этого и не стану говорить,

   Дядя засмеялся и встал из-за стола. -- Ну, кажется, все уже кончили. Докажите ему, Вера Николаевна, что и Пожарск может собственных Невтонов рождать!*

  

   * Пожарск может собственных Невтонов рождать! -- Из "Оды на день восшествия на Всерос-сийский престол ее величества государыни императрицы Елисавсты Петровны, 1747 года" М. В. Ломоносова. Невтон -- Исаак Ньютон (1643--1727), великий английский физик и математик.

  

   Все перешли в гостиную. Вера села за рояль, быстро пробежала рукой по клавишам и с размаху сильно ударила пальцем в середине клавиатуры.

   -- Что же вам сыграть? -- спросила она, повернув ко мне голову.

   -- Это всегда так знаменитые музыканты начинают! -- почтительно произнес Петька и ткнул указательным пальцем в Верин палец, нажимавший клавишу.

   -- Да ну, Петя, будет! -- рассмеялась она, стряхивая его руку.

   Тетя отогнала Петьку от рояля.

   Я попросил играть Бетховена. Наташа широко распахнула двери балкона. Из сада потянуло росой и запахом душистого тополя; в акации щелкал запоздалый соловей, и его песня покрылась громкими, дико-оригинальными бетховенскими аккордами. В зале, при свете маленькой лампоч-ки, убирали чай. Дядя сопел на диване и слушал, выкатив глаза.

   Я мало понимаю в музыке; я даже не мог бы сказать, горе или радость выражены в сонате, которую играла Вера; но что-то накипает на сердце от этих чудных, непонятных звуков, и хорошо становится. Вспоминается прошлое; многое в нем кажется теперь чуждым и странным, как будто это другой кто жил за тебя. Я мучился тем, что нет во мне живого огня, я работал, горько смеясь в душе над самим собою... Да полно, прав ли я был? Все жили спокойно и счастливо, а я ушел туда, где много горя, много нужды и так мало поддержки и помощи; знают ли они о тех лишениях, тех нравственных муках, которые мне приходилось там терпеть? А я для этого сознательно отказался от довольной и обеспеченной жизни... И принес я с собой оттуда лишь одно -- неизлечимую болезнь, которая сведет меня в могилу.

   Вера играла. Ее бледное лицо смотрело сосредоточенно, только в углах губ дрожала лукавая улыбка; пальцы тонких, красивых рук быстро бегали по клавишам... О да! теперь бы и я мог уверенно сказать: сколько задорного, молодого счастья в этих звуках! Они знать не хотят никакого горя: чудно-хороша жизнь, вся она дышит красотою и радостью; к чему же выдумывать себе какие-то муки?.. Вершины тополей, освещенные месяцем, каждым листиком вырисовывались в прозрачном воздухе; за рекою, на склоне горы, темнели дубовые кусты, дальше тянулись поля, окутанные серебристым сумраком. Хорошо там теперь. Дядя по-прежнему сопел, понурив голову Дремлет ли он или слушает?

   Ко мне неслышно подошла Наташа.

   -- Митя, пойдем мы сегодня гулять? -- шепотом спросила она, близко наклонившись и блестя глазами

   -- Конечно! -- тихо ответил я.-- А что, вам еще и теперь не позволяют гулять по вечерам?

   Наташа с улыбкой наклонила голову, указала взглядом на отца и отошла.

   Пальцы Веры с невозможною быстротою бегали по клавишам; бешено-веселые звуки крутились, захватывали и шаловливо уносили куда-то. Хотелось смеяться, смеяться без конца, и дурачиться, и радоваться тому, что и ты молод... Раздались громовые заключительные аккорды Вера опустила крышку рояля и быстро встала.

   -- Славно, Вера, ей-богу, славно! -- воскликнул я, обеими руками крепко пожимая ее руки и любуясь ее счастливо улыбавшимся лицом.

   Дядя поднялся с дивана и подошел к нам.

   -- Вера Николаевна своей музыкой, как Орфей в аду... укрощает камни...-- любезно сказал он.

   -- Именно, именно, камни укрощает! -- с мальчишеским чувством подхватил я.-- За вашу музыку я вас сегодня гулять с собой возьму,-- шутливо шепнул я ей.

   -- Благодарю! -- ответила она, улыбаясь.

   Дядя зевнул и вынул часы.

   -- Ого! уже скоро одиннадцать!.. Пора и на боковую. Как ты думаешь, Дмитрий? В деревне всегда надо рано ложиться и рано вставать. Покойной ночи! Как это?.. э... э... Leben Sie wohl, essen Sie Kohl, trinken Sie Bier, lieben Sie mir!..* Ххе-хе-хе-хе? -- Дядя засмеялся и протянул мне руку.-- Немцы без бира никогда не обойдутся.

  

   * Живите хорошо, ешьте капусту, пейте пиво, любите меня! (Немец. поговорка.).

  

   Он простился и ушел. Я стал перелистывать лежавшую на столе "Ниву"; остальные тоже делали вид, что чем-то заняты. Тетя окинула всех нас взглядом и засмеялась.

   -- Ну, Митя, вы, я вижу, гулять собираетесь! -- сказала она, лукаво грозя пальцем.

   Я расхохотался и захлопнул "Ниву".

   -- Тетя, посмотрите, какая ночь!

   -- Да Митечка, ведь ты же больше суток в дороге был! Ну, где тебе еще гулять?

   -- Речь тут не обо мне, тетя...

   -- Стал ты доктором, а, право, все такой же, как прежде...

   -- Ну, значит, позволяете! -- заключил я.-- А мальчиков можно с собой взять?

   -- Э, да уж идите все! -- махнула она рукой.-- Только, господа, потише, чтоб папка не слышал, а то буря будет... Я велю вам в зале кринку молока оставить: может быть, проголодае-тесь... Прощайте! Счастливого пути!

   Мы спустились в сад.

   -- Ну, что же, господа, на лодке поедем? -- шепотом спросил я.

   -- Конечно, на лодке!.. В Грёково,-- быстро сказала Наташа.-- Ах, Митя, ночь какая! Прогуляем сегодня до утра?..

   Все были как-то особенно оживлены -- даже полная, сонливая Соня, старшая сестра Наташи. Мы свернули в темную боковую аллею; в ней пахло сыростью, и свет месяца еле пробивался сквозь густую листву акаций.

   -- Вот, Митя, потеха была сегодня! -- смеясь, заговорила Наташа.-- Выкупались мы перед ужином и переехали в лодке на ту сторону; возвратились назад,-- я весла выбросила на берег, выпрыгнула сама и нечаянно ногою оттолкнула лодку. Лида сидела на корме,-- вдруг как вскочит: "Ах, господи-батюшки! Спасайся, кто может!" -- и как была, одетая,-- в воду! -- Я испугалась: как бы мы без весел к берегу подъехали? -- краснея, стала оправдываться Лида, сестра Веры.

   Странная эта Лида, молчаливая и застенчивая, она краснеет при самом незначительном обра-щенном, к ней слове.

   -- И вся, вся замочилась, выше пояса! -- хохотала Наташа.-- Пришлось сбегать домой, принести ей сухое платье.

   -- "Спасайся, кто может!" Ххо-ххо-ххо! -- в восторге засмеялся Петька и обеими руками крепко обнял Лиду за талию.

   -- Да ну, Петька, пошел прочь! -- с досадой сказала Лида.-- Вешается ко всем.

   -- Ах, Лида, Лида! За что ты меня ожесточаешь? -- меланхолически произнес Петька.-- Если бы ты могла знать чувства мужского сердца!

   -- Ну, Петька! Шут! -- лениво засмеялась Соня.

   Аллея кончалась калиточкой. За нею по косогору спускалась к реке узкая тропинка. Наташа неожиданно положила руки на плечи Веры и вместе с нею быстро побежала под гору.

   -- Ай!.. Ната-а-аша!!! -- закричала Вера, испуганно смеясь и стараясь остановиться. Петька помчался следом за ними.

   Когда мы сошли к реке, Вера, обессилевшая от смеха и усталости, сидела на лавочке под черемухой и, свесив голову, громко, протяжно охала. Петька сидел рядом и тоже старательно охал.

   -- Да ну, Петя... Ради бога!.. Ох! -- стонала она, хватаясь за грудь.-- Будет!.. Ох, не могу!.. О-о-ох!

   -- О-о-ох! -- вторил Петька.

   Вера морщилась и бессильно махала руками и все-таки смеялась.

   -- Ну, Верка, размякла совсем! -- презрительно сказала Наташа, стоя на корме лодки.-- Настоящая рыба!

   -- Господа! Ведь нас не только в доме, а и в Санине слышно,-- запротестовал я.

   -- Ну, садитесь скорей в лодку, а то мы одни уедем! -- крикнула Наташа.

   -- О-ох, Наташа, Наташа! -- вздохнула Вера, поднимаясь и еле бредя к лодке.-- Что ты со мною делаешь!

   -- Да ну же, садитесь скорей! -- повторила Наташа, нетерпеливо раскачивая лодку.

   Мы с Мишей сели за весла, Вера, Соня, Лида и Петька разместились в середине, Наташа -- у руля. Лодка, описав полукруг, выплыла на середину неподвижной реки; купальня медленно отош-ла назад и скрылась за выступом. На горе темнел сад, который теперь казался еще гуще, чем днем, а по ту сторону реки, над лугом, высоко в небе стоял месяц, окруженный нежно-синею каймою.

   Лодка шла быстро; вода журчала под носом; не хотелось говорить, отдавшись здоровому ощущению мускульной работы и тишине ночи. Меж деревьев всем широким фасадом выглянул дом с белыми колоннами балкона; окна везде были темны: все уже спят. Слева выдвинулись липы и снова скрыли дом. Сад исчез назади; по обе стороны тянулись луга; берег черною полосою отражался в воде, а дальше по реке играл месяц.

   -- Ах, какая чудная луна! -- томно вздохнула Вера. Соня засмеялась.

   -- Вот, смотри, Митя, она всегда такая: просто не может равнодушно видеть месяца. Раз мы с нею шли в Пожарске через мост: на небе луна -- тусклая, ничего хорошего; а Вера смотрит: "Ах, великолепная луна!.." Такая сентиментальная!

   -- Сентиментальная! А вот Наташа только что говорила, что я -- рыба. Разве рыбы бывают сентиментальные? -- спросила Вера с своею медленною и доброю улыбкою.

   -- Отчего же нет? Высунула рыба нос из воды, смотрит на луну: "Ах, ах! -- великолепная луна!"

   Соня сострила неожиданно для себя и залилась смехом. Я сложил весла и передохнул.

   -- Господа, давайте голоса ночи слушать,-- предложила Наташа.-- Миша, брось весла.

   Лодка медленно проплыла несколько аршин, постепенно заворачивая вбок, и наконец остано-вилась. Все притихли. Две волны ударились о берега, и поверхность реки замерла. С луга тянуло запахом влажного сена, в Санине лаяли собаки. Где-то далеко заржала лошадь в ночном. Месяц слабо дрожал в синей воде, по поверхности реки расходились круги. Лодка повернула боком и совсем приблизилась к берегу. Дунул ветер и слабо зашелестел в осоке, где-то в траве вдруг забилась муха.

   Я закурил папиросу и стал держать горящую спичку над водой. Из черной глубины быстро вынырнула рыба, оторопело уставилась на огонь выпученными, глупыми глазами и, вильнув хвостом, юркнула назад. Все рассмеялись.

   -- Как Вера на луну! -- сказала Лида, лукаво дрогнув бровью.

   Все засмеялись сильнее, а Лида покраснела.

   -- Ну, господа, дальше можно ехать,-- сумрачно проговорил Миша, все время зевавший. Он снова взялся за весла.

   Наташа перебралась с кормы на середину лодки.

   -- Митя, расскажи, за что тебя со службы выгнали,-- сказала она, с детскою ласкою загляды-вая мне в глаза.

   -- За что выгнали? О, голубушка, это история долгая...

   -- Ну, все-таки расскажи!..

   Я стал рассказывать. Все теснее сдвинулись вокруг. Между прочим, рассказал я и о своей первой стычке с председателем, после которой я из "преданного своему делу врача" превратился в "наглого и неотесанного фрондера"; приехав в деревню, где был мой пункт, принципал прислал мне следующую собственноручную записку: "Председатель управы желает видеть земского врача Чеканова; обедает у князя Серпуховского". Ну, я ему на обратной стороне его записки ответил: "Земский врач Чеканов не желает видеть председателя управы и обедает у себя дома".

   Все рассмеялись.

   -- Что же он? -- быстро спросила Наташа.

   -- Да ничего. Ответа моего он никому не мог показать, потому что тогда бы прочли и его письмо: ну, а так врачу не пишут.

   -- Я не понимаю, Митя, как можно было так ответить,-- сказала Вера.-- Ведь он же ваш начальник?

   -- Да ну, Вера! всегда вот такая! -- нетерпеливо повела Наташа плечами.-- Так что ж такое?

   -- Как -- что ж такое? Вот из-за этого Митя потерял место. Хорошо еще, что он неженатый человек.

   -- Голубушка, Вера, и женатые отказывались от мест, сказал я.-- Читали вы в газетах о саратовской истории? Все врачи, как один человек, отказались. А нужно знать, какие это горькие бедняки были, многие с семьями,-- подумать жутко!

   Мы несколько времени плыли молча.

   -- Свобода вероисповедания...-- задумчиво произнес Петька.

   -- К чему ты это сказал? -- с усмешкою спросила Соня.

   Петька помолчал.

   -- К чему я это, правда, сказал? -- проговорил он с недоумевающей улыбкой.-- А все-таки есть смысл.

   -- Какой же?

   -- Го-го! Какой! Свобода вероисповедания,-- из-за нее в средние века сколько войн происхо-дило.

   -- Ну, так что ж?

   -- Ну, так вот.

   Я снова сел за весла. Лодка пошла быстрее. Наташа лихорадочно оживилась; она вдруг охва-тила обеими руками Веру и, хохоча, стала душить ее поцелуями. Вера вскрикнула, лодка накрени-лась и чуть не зачерпнула воды. Все сердито напали на Наташу; она, смеясь, села на корму и взя-лась за руль.

   -- Господи, вот сумасшедшая девчонка! Я так испугалась! -- говорила Вера, оправляя прическу.

   -- Скорей, господа, скорей гребите! -- говорила Наташа, откидывая распущенные волосы за спину.

   Лодка вдруг с шуршащим шумом врезалась в тростник; нас обдало острым запахом аира, его початки закачались и раздались в стороны.

   -- Сильней гребите, сильней! -- смеялась Наташа, нетерпеливо топая ногами. Весла путались в упругих корнях аира, лодка медленно двигалась вперед, окруженная сплошною стеною мясис-тых, острых, как иглы, стеблей.-- Ну, вот, приехали! Вылезайте!

   -- Спорить трудно: действительно приехали! -- засмеялся я.

   Вера переглянулась с Лидой.

   -- Одн-нако! Довольно-таки по-суворовски! -- сказала она, поднимаясь.

   -- Ничего! Суворов был умный человек. Вылезай! Я вас в грёковской роще ужином накор-млю.

   -- Да, если так, то.. Ай, Наташа, осторожнее! Не качай лодку!

   Мы вышли на берег. Спуск весь зарос лозняком и тальником. Приходилось прокладывать дорогу сквозь чащу. Миша и Соня недовольно ворчали на Наташу; Вера шла покорно и только охала, когда оступалась о пенек или тянувшуюся по земле ветку. Петька зато был совершенно доволен: он продирался сквозь кусты куда-то в сторону, вдоль реки, с величайшим удовольствием падал, опять поднимался и уходил все дальше.

   -- Не стоните, тут сейчас тропинка должна быть,-- сказала Наташа.

   Она остановилась и, подобравши волосы, широким узлом заколола их на затылке.

   -- Ах, Митя, если бы ты знал, как я рада, что ты приехал! -- вдруг вполголоса сказала она и с быстрой, радостной улыбкой взглянула на меня из-под поднятой руки.

   -- Эй, вы... акафисты! -- донесся из-за кустов голос Петьки.-- Идите сюда: тропинка!

   -- Ну, слава богу! -- облегченно вздохнула Соня, и все повернули на голос.

   Мы поднялись по тропинке вверх. Над обрывом высились три молодых дубка, а дальше без конца тянулась во все стороны созревавшая рожь. Так и пахнуло в лицо теплом и простором. Внизу слабо дымилась неподвижная река.

   -- Ох, устала! -- проговорила Вера, опускаясь на траву.-- Господа, я не могу дальше идти, нужно отдохнуть... Ох! Садитесь!..

   -- Фу ты, безобразие! Как старуха охает! -- сказала Наташа.-- Сколько раз ты сегодня охнула?

   -- Старость приходит, о-ох!..-- вздохнула Вера и засмеялась.

   Опершись на локоть, она закинула голову кверху и стала смотреть в небо. Мы все тоже сели. Наташа стояла на самом краю обрыва и смотрела на реку.

   Ветер слабо дул с запада; кругом медленно волновалась рожь. Наташа повернулась и подста-вила лицо навстречу ветру.

   -- Господи!.. Наташа, смотри, где ты стоишь! -- испуганно вскрикнула Вера.

   Край обрыва надтреснул, и Наташа стояла на земляной глыбе, нависшей над берегом. Ната-ша медленно посмотрела под ноги, потом на Веру; задорный бесенок глянул из ее глаз. Она качну-лась, и глыба под нею дрогнула.

   -- Наташа, да сойди же сию минуту,-- волновалась Вера.

   -- Ну, Верка, не сентиментальничай! -- засмеялась Наташа, раскачиваясь на колыхавшейся глыбе.

   -- Ах, господи, бешеная девчонка!.. Наташа, ну ради бо-ога!..

   -- Наташа, да ты вправду с ума сошла! -- воскликнул я, поднимаясь.

   Но в это время глыба сорвалась, и Наташа вместе с нею рухнула вниз. Вера и Соня истерически вскрикнули. Внизу затрещали кусты. Я бросился туда.

   Наташа, оправляя платье, быстро выходила из кустов на тропинку. Одна щека ее разгорелась, глаза ярко блестели.

   -- Ну можно ли, Наташа, так?!. Что, ты больно ушиблась?

   -- Да ничего же, Митя, что ты! -- ответила она, вспыхнув.

   -- Не может быть ничего: с этакой вьсоты!.. Эх, Наташа! Если ушиблась, так скажи же.

   -- Ах, Митя, какой ты чудак! -- рассмеялась она.-- Ну, что это -- из-за каждого пустяка такую тревогу подымать!

   Она быстро стала подниматься по тропинке вверх.

   -- Это бог знает что такое! -- сердито встретила ее Соня.-- Право, ведь всему есть мера. Этакая глупость!.. Недоставало, чтобы ты себе сломала ногу.

   Наташа широко раскрыла глаза и медленно спросила:

   -- Кому до этого дело?

   -- Ах, господи! -- всплеснула Вера рукам!. -- Вот меня всегда в таких случаях возмущает Наташа!.. "Кому дело"! Папе и маме твоим дело, нам всем дело!.. Как это так всегда, постоянно и постоянно о себе одной думать!

   -- Всегда, постоянно и постоянно...-- благоговейно повторил Петька и задумался, словно стараясь вникнуть в глубокий смысл этих слов.

   -- Ну, ну! просто -- постоянно! -- улыбнулась Вера.

   Петька захихикал.

   -- Всегда, постоянно и постоянно! Как хорошо выходит: всегда, постоянно... и постоянно!

   -- Ну, господа, довольно сидеть! Идем дальше! -- сказала Наташа.-- Вот так, прямо через рожь, всего полверсты будет до рощи.

   -- О, Петя, Петя! Всегда-то ты меня обижаешь! -- вздохнула Вера, опираясь о его плечо и поднимаясь.

   Мы пошли через рожь по широкой меже, заросшей полынью и полевой рябинкой.

   -- Вот и дома тоже: когда я рассержусь, я начинаю говорить очень неправильно,-- сказала Вера.-- И мальчики сейчас этим пользуются.

   -- Вера, неужели вы тоже умеете сердиться? -- удивленно спросил я.

   -- О, да еще как! -- улыбнулась она.-- Только мальчики совсем не боятся. Я заговорюсь, скажу что-нибудь,-- они сейчас подхватят, я и рассмеюсь. Особенно Саша,-- он такой остроумный; и у него совсем какой-то особенный юмор.

   Вера начала рассказывать о своих братьях. Знала она их удивительно: столько в ее рассказах сказалось наблюдательности, столько любви и тонкого психологического чутья, что я слушал с действительным интересом. Остальные довольно недвусмысленно выражали желание переменить разговор.

   -- Ну, ну я сейчас кончу! -- торопливо возражала Вера и продолжала рассказывать без конца.

   Вдруг в темноте раздался звонкий подзатыльник, что-то охнуло, и Петька кубарем покатился в рожь.

   -- Дурак! -- послышалось изо ржи.

   Миша гневно крикнул:

   -- Я тебе еще не так влеплю, дрянь!

   Петька вышел на межу и стал счищать с себя пыль.

   -- Думает, что сильнее, старший братец, так может что хочет делать! -- сердился он.

   -- Да в чем дело? Миша, за что ты его? -- спросила Соня.

   -- Черт знает что такое! Иду,-- вдруг он меня за нос хватает!.. Попробуй-ка еще раз!

   -- А я почем знал, что это твой нос? Ты бы сказал. А то я вижу, морква какая-то торчит -- длинная, мокрая... Мне, конечно, интересно.

   -- Глупо-с, Петенька! -- ядовито заметил Миша.

   -- Склизкая такая, холодная...

   Кругом смеялись. Петька был отомщен. Миша презрительно процедил:

   -- Шут гороховый!

   -- О-о-о-хо-хо! -- глубоко вздохнул Петька, подтянул брюки и огляделся по сторонам.-- У Наташи в глазах две курсистки сидят,-- объявил он.-- В каждом глазу по курсистке: одна в очках, другая без очков,

   -- Ну, оставь, Петя! -- недовольно остановила Наташа.

   -- А ты разве на курсы собираешься? -- быстро спросил я.

   -- Н-нет... не знаю,-- ответила она и взглянула вперед.-- Вот она, грёковская роща!

   Средь светлой ржи, отлого тянувшейся вниз, широкою, неправильною полосою вилась грёко-вская лощина; на склоне ее, вся залитая лунным светом, темнела небольшая осиновая роща.

   Лощинка была уже выкошена. Ручей, густо заросший тростником и резикой, сонно журчал в темноте; под обрывом близ омута что-то однообразно, чуть слышно пищало в воде. Из глубины лощины тянуло влажным, пахучим холодком.

   Мы перебрались через ручей и вошли в рощу. В середине ее была сажалка, вся сплошь зацве-тшая. Наташа спустилась к самому ее берегу и из глубины развесистого липового куста достала небольшой холстинковый мешочек.

   -- Господа, костер нужно будет разводить! Вот вам ужин,-- с торжеством заявила она.

   В мешочке оказалось десятка три сырых картофелин, четыре ржаных лепешки и соль. Все расхохотались.

   -- Откуда это у тебя тут?

   -- Очень просто: я часто хожу сюда читать; проголодаюсь -- разведу костер, спеку картофе-лю и позавтракаю.

   -- Г-ге-ге! это нужно вперед знать,-- сказал Петька, почесав за ухом.

   Все рассыпались по роще, ломая для костра нижние сухие сучья осин. Роща огласилась треском, говором и смехом. Сучья стаскивались к берегу сажалки, где Вера и Соня разводили костер. Огонь запрыгал по трещавшим сучьям, освещая кусты и нижние ветви ближайших осин; между вершинами синело темное звездное небо; с костра вместе с дымом срывались искры и гасли далеко вверху. Вера отгребла в сторону горячий уголь и положила в него картофелины.

   Сначала все шутили и смеялись, потом примолкли. Костер догорал, все было съедено. Петька, положив вихрастую голову на колени Веры, задремал; она с материнскою заботливостью укутала его своим платком и сидела, не шевелясь. И опять, как тогда за роялем, ее лицо стало красиво и одухотворенно. Мы долго сидели у костра; под пеплом бегали огненные змейки, листья осин слабо шумели над головой. Я рассказывал о своей службе, о голоде и голодном тифе, о том, как жалко было при этом положение нас, врачей: требовалось лишь одно -- кормить, получше кормить здоровых, чтоб сделать их более устойчивыми против заражения; но пособий едва хвата-ло на то, чтоб не дать им умереть с голоду. И вот одного за другим валила страшная болезнь, а мы беспомощно стояли перед нею со своими ненужными лекарствами... Вера сидела, задумчиво глядя на лицо спящего Петьки; кажется, она мало слушала: мысли ее были далеко, в Пожарске, и она думала о своих братьях.

   Наконец мы собрались домой. Месяц уже давно сел, на востоке появилась светлая полоска; лощина тонула в белом тумане, и становилось холодно. Было поздно, приходилось возвращаться домой по самой короткой дороге; Наташа взялась сходить завтра утром за лодкой и пригнать ее домой. Мы поднялись на гору, прошли через рожь, потом долго шли по пару и вышли, наконец, на торную дорогу; круто обогнув крестьянские овсы, она мимо березовой рощи спускалась вниз к Большому лугу. Весь луг был покрыт густым туманом, и перед нами как будто медленно колыха-лось огромное озеро. Мы спустились в это туманное озеро. Грудь теснило сыростью, тяжело было дышать; на траве по бокам дороги белела роса. Мы шли, рассекая туман.

   -- Слушай! -- сказала вдруг Наташа, схватив меня за локоть.

   Мы остановились. Тишина кругом была мертвая; и вдруг, близ рощи, в овсах, робко, неувере-нно зазвенел жаворонок... Его трель слабо оборвалась в сыром воздухе, и опять все смолкло, и стало еще тише.

   Вдали начали вырисовываться в тумане темные силуэты деревьев и крыши изб; у околицы тявкнула собака. Мы поднялись по деревенской улице и вошли во двор. Здесь тумана уже не было; крыша сарая резко чернела на светлевшем небе; от скотного двора несло теплом и запахом навоза, там слышались мычание и глухой топот. Собаки спали вокруг крыльца.

   -- Ну, господа, потише теперь, а то всех разбудим! -- предупредил я.

   В голове звенело, нервы были напряжены; у всех глаза странно блестели, и опять стало весело.

   -- Что ж, Митя, будем мы молоко пить? -- спросила Наташа.

   -- Уж лучше не надо: разбудим мы всех.

   -- А мы вот как сделаем: мы к тебе наверх молоко принесем и там будем пить.

   Мысль эту все одобрили. Мы пробрались наверх. За молоком откомандировали, конечно, Наташу. Она принесла огромную кринку молока и целый ситный хлеб.

   -- Господа, извольте только все молоко выпить! -- объявила она.

   -- Почему это?

   -- А то мама увидит, что не всё выпили, и вперед будет меньше оставлять.

   -- Эге! На этом основании, значит, каждый раз придется все выпивать!

   Однако через четверть часа кувшин был уже пуст. Теперь, когда шуметь было нельзя, всеми овладело веселье неудержимое; каждое замечание, каждое слово приобретало необыкновенно смешное значение; все крепились, убеждали друг друга не смеяться, закусывали губы -- и все-таки смеялись без конца... Мне с трудом удалось их выпроводить.

   Однако засиделся же я! Солнце встало и косыми лучами скользит по кирпичной стене сарая, росистый сад полон стрекотаньем и чириканьем; старик Гаврила, с угрюмым, сонным лицом, запрягает в бочку лошадь, чтоб ехать за водою.

   Спать!

  
   21 июня

  

   Проснулся я в начале двенадцатого и долго еще лежал в постели. В комнате полумрак, яркое полуденное солнце пробирается сквозь занавески и играет на стекле графина; тихо; снизу издалека доносятся звуки рояля... Чувствуешь себя здоровым и бодрым, на душе так, хорошо, хочется улыбаться всему. Право, вовсе не трудно быть счастливым!

   Миша и Петя пришли звать меня купаться. Я оделся, мы наперегонки сбежали к реке. Небо -- синее и горячее, солнце жжет; тенистый сад на горе, словно изнемогши от жары, неподвижно дремлет. Но вода еще свежа, она охватывает тело мягкою, нежною прохладою; плывешь, еле двигая руками и ногами, в этой прозрачно-зеленой, далеко вглубь освещенной солнцем воде. Мы купались около часа, пока не зазвонили к завтраку. Почти все уж были в сборе; на столе благодать: пирог, варенец, рубцы, редиска, ветчина, свежие огурцы. Я опять сидел возле дяди, и он любезно сообщил мне несколько очень новых и интересных сведений: что гречневая каша -- национальное русское блюдо, что есть даже пословица: "Каша -- мать наша", что немцы предпочитают пиво, а русские -- водку и т. п.

   Вошла Наташа и села к столу.

   -- Что ж ты, Наташа, с Митею не здороваешься? -- сказала Софья Алексеевна.-- Ведь он с твоими "принципами" не знаком и может обидеться.

   По губам Наташи скользнула быстрая усмешка; она протянула мне руку.

   -- У тебя какие же на этот счет "принципы"? -- спросил я.

   Наташа засмеялась.

   -- Я не знаю, о каких мама принципах говорит,-- ответила она, садясь рядом со мною.-- А только... Смотри: мы восемь часов назад виделись; если люди днем восемь часов не видятся, то ничего, а если они эти восемь часов спали, то нужно целоваться или руку пожимать. Ведь, правда, смешно?

   -- Ничего смешного нет,-- поучающе возразила Софья Алексеевна.-- Это известное условие между людьми, которое...

   -- Нам все смешно, нам все решительно смешно! -- вдруг вскипятился дядя, враждебно глядя на Наташу.-- Здороваться и прощаться -- это предрассудок; вести себя, как прилично взро-слой девушке,-- предрассудок... А вот начитаться разных книжонок и без критики, без рассужде-ния поступать по ним -- это не предрассудок! Это идейно и благородно.

   Наташа с усмешкою наклонилась над своею чашкою и молчала. Видимо, между нею и отцом лежало что-то, не раз уже вызывавшее их на столкновения.

   После завтрака я узнал от Веры о положении дела. Последние два года Наташа усердно гото-вилась по древним языкам к аттестату зрелости, который, как передавали газеты, будет требовать-ся для поступления в проектируемый женский медицинский институт*. Дядя был очень недоволен занятиями Наташи; двадцатитрехлетней Соне, по-видимому, уже нечего было рассчитывать на замужество; Наташа была живее и красивее сестры, и дядя надеялся хоть от нее дождаться внучат. Между тем Наташа, с головою ушла в своих классиков; она в Пожарске никуда не выезжала и даже не выходила к гостям, которые приглашались специально для нее. Чтобы совершенно изба-виться от всех этих выездов и гостей, она прошлою осенью решила остаться на всю зиму в дерев-не. Произошла очень тяжелая сцена с дядей; под конец он объявил Наташе, что пусть она живет, где хочет, но пусть же и от него не ждет ни в чем уступки. Наташа всю зиму прожила в деревне; по утрам она набирала в залу деревенских ребят и девок, учила их грамоте, читала им; по вечерам зубрила греческую грамматику Григоревского и переводила Гомера и Горация. Этою весною проект о женском медицинском институте был возвращен Государственным советом; решение вопроса отодвинулось на неопределенное время. Наташа решила ехать хоть на Рождественские курсы лекарских помощниц. Но для поступления туда требуется родительское разрешение. Когда Наташа заговорила с дядей о курсах, он желчно рассмеялся и сказал, что просьба Наташи его очень удивляет: как это она, "такая самостоятельная", снисходит до просьб! Наташа возразила, что просит она у него только разрешения, содержать же себя будет сама (у нее было накоплено с уроков около трехсот рублей). Дядя отказал наотрез. За Наташу вступился доктор Ликонский, отец Веры и Лиды, единственный человек, имеющий влияние на упрямого и ограниченного дядю; но и его убеждения ничего не могли поделать. Дядя решительно объявил, что боится отпустить Наташу с ее характером в Петербург.

  
   * Женский медицинский институт был открыт в Петербурге в 1897 году.

  
   26 июня

  

   Может быть, это -- лишь следствие того подъема жизненных сил, который обыкновенно замечается после благополучно перенесенного тифа,-- что до того? Я знаю только, что я глубоко счастлив, счастлив так, без всякой причины... Ясные дни, теплые, душистые ночи, музыка Веры, -- чего мне больше? Не замечаешь, идет ли время или стоит. Никакие вопросы не мучают, на душе тихо и ясно. Я даже книг современных теперь не читаю: дед дяди был очень образованный человек и оставил после себя огромную библиотеку; теперь она свалена в верхней кладовой и слу-жит пищею мышам. Я целые часы провожу там, разбираю и привожу в порядок книги и бумаги. Мне нравится с головою уходить в эту давно исчезнувшую жизнь, где Вольтер уживался с жития-ми святых, Руссо -- с крепостным правом, "Les liaisons dangereuses"* -- с Фомою Кемпийским**, -- жизнь жестокую, наивную, сладострастную и сентиментальную.

  

   * "Опасные связи" -- роман в письмах французского писателя Шодерло де Лакло (1782), показывающий разложение французского светского общества конца XVIII века.

   ** Фома Кемпийский (1379--1471) -- средневековый философ-мистик, автор книги "Подра-жание Христу" (1427).

  

   Наташа навела ко мне массу больных. Все в деревне ей знакомы, и все ей приятели. Она сопутствует мне в обходах, развешивает лекарства. Странное что-то в ее отношениях ко мне: Наташа словно все время изучает меня; она как будто не то ждет от меня, чего-то, не то ищет, как самой подойти ко мне. Может быть, впрочем, я ошибаюсь. Но какие славные у нее глаза!

   От разговоров ее веет чем-то старым-старым, но таким хорошим; она хочет знать, как я смотрю на общину, какое значение придаю сектантству, считаю ли возможным и желательным развитие в России капитализма. И в расспросах ее сказывается предположение, что я непременно должен интересоваться всем этим. Что же? Я ведь действительно интересуюсь; однако, правду говоря, разговоры эти мне крайне неприятны. Я с величайшим удовольствием прочту книгу, где дается что-нибудь новое по подобному вопросу, не прочь и поговорить о нем; но пусть для моего собеседника, как и для меня, вопрос этот будет холодным теоретическим вопросом, вроде вопроса о правильности теории фагоцитоза* или о вероятности гипотезы Альтмана**. Наташа же вносит в дело слишком много страстности, и мне становится неловко. Я неохотно отвечаю ей и перевожу разговор на другое. И еще в одном отношении я часто испытываю неловкость в разговоре с нею: Наташа знает, что я мог остаться при университете, имел возможность хорошо устроиться,-- и вместо этого пошел в земские врачи. Она расспрашивает меня о моей деятельности, об отношени-ях к мужикам, усматривая во всем этом глубокую идейную подкладку, в разговоре ее проскаль-зывают слова: "долг народу", "дело", "идея". Мне же эти слова режут ухо, как визг стекла под острым шилом.

  
   * Теория фагоцитоза -- открытая в 1883 году И. И. Мечниковым способность особых клеток живого организма, фагоцитов, защищаться от посторонних частиц, в том числе микробов.

   ** Гипотеза Альтмана -- реакционная теория (1890) строения живого вещества, выдуманная немецким медиком Альтманом и отвергнутая впоследствии наукой.

  

   27 июня

  

   Со станции привезли газеты. В Баку -- холера. Она медленно, но непрерывно поднимается вверх по Волге.

  
   28 июня

  

   Писать, так уж все писать, хоть гадко и противно вспоминать. После завтрака мы с Верой, Соней и Наташей играли на дворе в крокет. Разговор случайно зашел о тургеневской Елене; Соня, перечитывавшая недавно "Накануне", назвала Елену "самым светлым и сильным образом русской женщины". Я напал на такую незаслуженно высокую оценку Елены. Елена -- это разновидность типа очень старого: неопределенные порывания в даль, игнорирование окружающего, искание чего-то эффектного, яркого, необычного,-- в этом она вся. Инсарова она полюбила не за то, что он указал ей дело, а просто потому, что он окружен ореолом, что он -- "замечательный человек": для нее Инсаров совершенно заслоняет собою то дело, которому он служит. Конечно, выбор Елены делает ей честь, но... право, полюбить, например, героя Гарибальди -- "невелика штука", как выражается Шубин; невелика штука и умереть за Италию из любви к Гарибальди. Когда Инсаров опасно заболевает, Елена может найти утешение лишь в одной мысли: "Если он умрет,-- и меня не станет". Вне ее любви для нее ничего не существует, и понятно, что после смерти Инсарова она должна была поехать непременно в Болгарию...

   Нет, Елена вовсе не "самый светлый образ русской женщины".

   Неужели действительно все дело женщины заключается в том, чтобы отыскивать достойного ее любви мужчину-деятеля? Где же прямая потребность настоящего дела? Пусть это дело темно и невидно, пусть оно несет с собою одни лишения без конца, пусть на служение ему уходят моло-дость, счастье, здоровье,-- что до того? Ведь это не забава и не фон для поэтического романа; это -- тяжелый труд, красный лишь сознанием, что живешь не напрасно. И у нас много было и есть женщин, для которых это сознание дороже самых блестящих героев...

   Уж тогда, когда я говорил, во мне шевельнулось отвращение к моему приподнятому тону; но меня подчинило себе то жадное внимание, с каким слушала Наташа. Она не спускала с меня радостно-недоумевающего взгляда, и столько в этом взгляде было страха, что я оборву себя, по обыкновению замну разговор. Ну, вот,-- я не остановился, не свел разговора на другое... О, мерзость!

   И напрасно я стараюсь убедить себя, что говорил я искренно, что есть что-то болезненное в моей боязни к "высоким словам": на душе скверно и стыдно, как будто я, из желания пустить пыль в глаза, нарядился в богатое чужое платье.

  
   11 час. вечера

  

   Весь вечер я просидел наверху в кладовой, разбирая книги. Солнце опустилось в багровые тучи, и несколько раз принимался накрапывать дождь. Дядя за ужином был угрюм и молчалив: он собирался начать назавтра возку сена, а барометр неожиданно сильно упал; на Выконке сено не успели скопнить, и оно осталось на ночь в кругах. Окна были раскрыты, в темном саду тихо шумел дождь. Наташа тоже была молчалива. Я несколько раз ловил на себе ее внимательный и нерешительный, словно выжидающий взгляд. После ужина, когда я прощался с нею, она, протяги-вая руку, вдруг взглянула на меня и тихо проговорила:

   -- Митя, мне так много хочется у тебя спросить.

   И я -- я не спросил, что именно; я только серьезно кивнул головою и, не глядя не Наташу, ответил, что я всегда к ее услугам. Как будто я в самом деле не знаю, что она хочет спросить...

  
   30 июня

  

   Все время я провожу в кладовой за книгами. Небо обложено тучами, дождь моросит без конца; в мутной сырой дали тянутся черные пашни, мокрые галки кричат на крыше... Я напрасно стараюсь подавить в себе беспричинное, глухое раздражение, не оставляющее меня ни на минуту. Раздражает и надоедливый шум дождя по крыше, и эти ветхие окна, из щелей которых дует нестерпимо, и несущийся от книг противный запах мышей и прелой бумаги. Когда я вспоминаю о своем гаденьком вилянье перед Наташей, меня злость берет: уж два дня прошло; как мальчик, шалость которого открыта, я боюсь разговора с нею и стараюсь избегать ее. И Наташа сразу заметила это. Она держится в стороне, но глаза ее смотрят печально и недоумевающе. Бог весть, как объясняет она мое поведение. Сегодня утром я случайно встретился с нею в коридоре; она пугливо оглядела меня и молча прошла мимо. Голова тяжела, в груди тупая, ноющая боль, и опять появился кашель...

  
   1 июля

  

   Я лег вчера спать еще до ужина. Сегодня проснулся рано. Отдернул занавески, раскрыл окно. Небо чистое и синее, солнце горячим светом заливает еще мокрый от дождя сад; на липах распус-тились первые цветки, и в свежем ветерке слабо чувствуется их запах; все кругом весело поет и чирикает... На душе ни следа вчерашнего. Грудь глубоко дышит, хочется напряжения, мускульной работы, чувствуешь себя бодрым и крепким.

   Я пошел в конюшню и оседлал Бесенка. Он застоялся, мне с трудом удалось сесть на него. Бесенок сердито ржал и, весь дрожа от нетерпения, рвался подо мною и вперед и в стороны. Я нарочно, чтоб побороться с ним, проехал тихим шагом деревенскую улицу и весь Большой луг. От седла пахло кожею, и этот запах мешался с запахом влажной луговой травы.

   Проехав плотину, я свернул на Опасовскую дорогу и пустил Бесенка вскачь. Он словно сорва-лся и понесся вперед, как бешеный. Безумное веселье овладевает при такой езде; трава по краям дороги сливалась в одноцветные полосы, захватывало дух, а я все подгонял Бесенка, и он мчался, словно убегая от смерти.

   Слева над рожью затемнел Санинский лес; я придержав Бесенка и вскоре остановился совсем. Рожь без конца тянулась во все стороны, по ней медленно бежали золотистые волны. Кругом была тишина; только в синем небе звенели жаворонки. Бесенок, подняв голову и насторожив уши, стоял и внимательно вглядывался в даль. Теплый ветер ровно дул мне в лицо, я не мог им надышаться...

  
   Ясное небо, здоровье да воля,--

   Здравствуй, раздолье широкого поля!..

  
   Ласточка быстро пронеслась мимо ног лошади и вдруг, словно что вспомнив, взмахнула крылышками, издала мелодический звук и крутым полукругом вильнула обратно. Бесенок опустил голову и нетерпеливо переступил ногами. Я повернул на дорогу, вившуюся среди ржи по направ-лению к Санинскому лесу.

   "Здоровье"... Здоров я не был,-- я чувствовал, что грудь моя больна, но мне доставляло даже удовольствие это совершенно безболезненное ощущение гнездящейся во мне болезни, и весело было заглядывать ей прямо в лицо: да, у меня легкие усеяны тысячами тех предательских желтень-ких бугорков, к которым я так пригляделся на вскрытиях,-- а я вот еду и дышу полною грудью, и все у меня в душе смеется, и я не боюсь думать, что болен я -- чахоткою...

   Вспомнился мне профессор N., у которого я два года работал,-- хмурый старик с грозными бровями и добрейшей душой; вспомнились мне его предостережения, когда я сообщил ему, что поступаю в земство*.

  
   * Земство -- местное (земское) самоуправление. Земская ре-форма 1864 года -- "это,-- по определению В. И. Ленина,-- именно такая, сравнительно очень маловажная, позиция, которую самодержавие уступило растущему демократизму, чтобы ... разделить и разъединить тех, кто требовал преобразований политических..." (Соч., т. 5, стр. 59). В 1890 году было введено новое земское положение, лишавшее земство даже видимости всесословности в избирательной системе.

  
   -- Да вы, батенька, знаете ли, что такое земская служба? -- говорил он, сердито сверкая на меня глазами.-- Туда идти, так прежде всего здоровьем нужно запастись бычачьим: промок под дождем, попал в полынью,-- выбирайся да поезжай дальше: ничего! Ветром обдует и обсушит, на постоялом дворе выпьешь водочки -- и опять здоров. А вы посмотрите на себя, что у вас за грудь: выдуете ли вы хоть две-то тысячи в спирометр? Ваше дело -- клиника, лаборатория. Поедете -- в первый же год чахотку наживете.

   Я знал, что все это правда, и тем не менее поехал же; я и под дождем мокнул, и в полыньи проваливался, спеша в весеннюю распутицу к роженице, корчащейся в экламптических судорогах. Когда ночные поты и утренний кашель навели меня на подозрение и я нашел в своей мокроте коховские палочки,-- именно сознание, что я добровольно шел на это, и не дало мне пасть духом. И вот теперь я стыжусь... чего? -- стыжусь говорить, что нужно жить не для себя одного! Передо мною встало побледневшее личико Наташи с большими, печальными глазами... Да неужели же я не имею права хоть настолько-то уважать себя, чтоб не бояться разговора с нею, не бояться того вопроса, с которым она хочет ко мне обратиться? А как я ее мучил!

   Рожь кончилась, дорога вилась среди ореховых и дубовых кустов опушки и терялась в тенистой чаще леса. Меня отовсюду охватило свежим запахом дуба и лесной травы; высоко вверх взбегали кругом серые стволы осин, сквозь их жидкую листву нежно синело небо. Дорога была заброшенная и наполовину заросшая, ветви липовых и кленовых кустов низко наклонялись над нею; в траве виднелись оранжевые шляпки подосинников, ярко зеленела костяника; запахло папо-ротником... Угомонившийся Бесенок шел щеголеватым шагом, изогнув красивую черную шею; вдруг он поднял голову и, взглянув вперед, громко заржал. На повороте дороги, в нескольких шагах от меня, показалась Наташа верхом на своем буланом Мальчике.

   Увидев меня, она отшатнулась на седле и, нахмурившись, затянула поводья; лошадь прижала уши и, оседая на задние ноги, подалась назад.

   -- Наташа! ты каким образом здесь? -- радостно крикнул я и поспешил ей навстречу.-- Здравствуй, голубушка! -- Я перегнулся с седла и крепко пожал ей руку.

   Наташа слабо вспыхнула и оглядела меня быстрым, робким взглядом.

   -- Вот хорошо, что мы с тобою встретились! Если бы я знал, я бы нарочно именно сюда поехал. Посмотри, утро какое: едешь и не надышишься... Неужели ты уже домой? Поедем дальше, хочешь?..

   Я говорил, а сам не отрывал глаз от ее милого, радостно-смущенного лица. Я видел, как она рада происшедшей во мне перемене и даже не старается скрыть этого, и мне неловко и стыдно было в душе, и хотелось яснее показать ей, как она мне дорога.

   -- Поедем, мне все равно, -- в замешательстве ответила Наташа, поворачивая Мальчика.

   -- Ну, вот спасибо!.. И как это мы с тобою именно здесь съехались? Как хорошо -- правда? Голубушка, поедем куда-нибудь... Хочешь в Заклятую Лощину?

   Я с трудом удерживал Бесенка, он косился и грозно ржал на шедшего бок о бок Мальчика. Дорога была узкая, мокрые ветви осиной то и дело обдавали нас брызгами, и мы ехали совсем близко друг от друга. -- Я там была сейчас, -- сказала Наташа, -- ручей разлился и весь обратил-ся в трясину; пробовала проехать, -- нельзя.

   Я взглянул на Наташу: она была там!.. Заклятая Лощина -- это глухая трущоба, которая, говорят, кишит волками; ее и днем стараются обходить подальше. А эта девчурка едет туда одна ранним утром, так себе, для прогулки!.. Не знаю, настроение ли было такое, но в эту минуту меня все привлекало в Наташе: и ее свободная, красивая посадка на лошади, и сиявшее счастьем, смущенное лицо, и вся, вся она, такая славная и простая.

   -- Ну, как хочешь, а я тебя сегодня не скоро пущу домой, -- засмеялся я. -- Попалась, так уж такая судьба твоя! Поедем хоть куда-нибудь.

   Мы свернули на широкую дорогу, пересекавшую лес. Прямая, как стрела, она бежала в зеле-ной, залитой солнцем просеке.

   -- Вот дорога, как раз для скачек,-- сказал я и с улыбкою взглянул на Наташу.

   Наташа встре-пенулась.

   -- А ну, давай опять перегоняться! -- предложила она, поправляясь на седле. -- Теперь наши лошади одинаково устали.

   Мы как-то уж перегонялись с Наташей и обогнала она; но я перед тем проехал на Бесенке десять верст.

   -- Ну, ну, посмотрим!

   Мы пустили лошадей вскачь. Но только что они расскакались и мой Бесенок начал наддавать, все больше опережая Мальчика, как явилось довольно неожиданное препятствие. На краю дороги бродили в кустах два больших поросенка, безмятежно взрывая рылами земли. Завидев нас, они испуганно шарахнулись из кустов, хрюкнули и пустились улепетывать по дороге. Мы ждали, конечно, что они сейчас свернут вбок, и скакали по-прежнему; но поросята неуклюже все мчались перед нами, всхрюкивая и отчаянно махая коротенькими, тонкими хвостиками.

   -- Они теперь все время так бежать будут, ни за что не свернут! -- крикнула Наташа, смеясь.

   Мы стали задерживать разогнавшихся лошадей. Поросята побежали медленнее, взволнованно хрюкая и трясь боками друг о друга.

   Мы попытались осторожно объехать их; поросята взвизгнули и опять как угорелые бросились вперед. Мы переглянулись и расхохотались.

   -- Вот так задача! -- сказал я.

   Наташа сдерживала, смеясь, рвавшегося вперед Мальчика. Теперь последняя неловкость между нами исчезла, Наташа оживилась, и было неудержимо весело.

   -- Ничего, все равно, поедем! -- сказала Наташа.-- Это Дениса свиньи, лесника; их и без того следовало пригнать домой: вон куда они забрели, их еще волки съедят! Поедем к Денису, он нас молоком напоит. Его сторожка сейчас там, на полянке.

   Мы поехали шагом, предшествуемые поросятами.

   -- Ты еще не видел этого Дениса, он всего два года здесь лесником. Такой потешный стари-чок -- маленький, худенький... Как-то, когда он только что поступил, мама случайно заехала сюда; увидала его: "Голубчик мой, да что же ты за сторож? Ведь тебя всякий обидит!" А он отвечает: "Ничего, барыня, меня не найдут"...

   Никогда еще я не видел Наташу такою; ее лицо так и дышало детскою, беззаветною радос-тью... Я не мог оторвать от нее глаз.

   Лесная сторожка стояла в глубине широкой, недавно выкошенной поляны. Денис, в белой холщовой рубахе и лаптях, вышел нам навстречу.

   -- Денис, голубчик, здравствуй! К тебе мы! -- сказала Наташа, соскакивая с лошади.

   -- А-а, барышня касаткинская, -- воскликнул Денис, щурясь.-- Просим милости, пожалуй-те.-- Сунув шапку под мышку, он взял за повод наших лошадей.

   -- Голубчик, надень шапку!.. И привяжем мы сами... А уж если хочешь быть другом, напои нас молочком... Едем мы сюда,-- вот он и говорит: не даст нам Денис молока! Кто, я говорю, Денис-то не даст?

   -- Господи! Да неужто ж мы какие-нибудь? Слава богу, найдется молочко, будьте покойны. Пожалуйте в горницу. Девка-то моя на деревню побежала, так уж сам услужу вам.

   Было в Денисе что-то чрезвычайно комичное: он то и дело самым степенным образом гладил свою жидкую бороденку, серьезно хмурил брови, и все-таки ни следа степенности не было в его сморщенном в кулачок личике и всей его миниатюрной фигурке; получалось впечатление, будто маленький ребенок старается изобразить из себя почтенного, рассудительного старичка.

   Мы вошли в избу. Денис поставил перед нами две чашки и кринку парного молока, нарезал ситнику. Наташа следила за ним радостно-смеющимися глазами и болтала без умолку.

   -- А чтой-то я вот барина этого раньше не видал никогда? -- сказал Денис.-- Смотрю, смот-рю,-- нет, чтой-то словно...

   -- Он недавно только приехал...

   Денис поглядел на Наташу.

   -- Они что же, барышня,-- уж не обессудьте на вопросе,-- не женишком ли вам приходятся?

   -- Ну, да же, конечно, женихом!

   -- То-то я все смотрю... Чтой-то, думаю,-- с чего такая радость?

   -- Да как же, Денис, не радоваться? Ведь сам знаешь, в нынешние времена жениха найти -- дело нелегкое. Не найдешь их нигде, словно вымерли все.

   Денис развел руками.

   -- Да ведь... О том и толк, барышня! Куда, мол, подевались все? -- неизвестно!

   -- Вот-вот. Ну, а я вот нашла себе.

   -- Ну, дай вам бог счастливо!.. Они, что же, по акцизной части* служат?

   Наташа расхохоталась.

   -- Голубчик Денис, да почему же ты думаешь, что именно по акцизной?!

   -- Ну, ну, господь с тобой, матушка... Хе-хе-хе! -- рассмеялся и Денис, глядя на нее.

   Узнав, что я доктор, он придал своему лицу страдальческое выражение и стал сообщать мне о своих многочисленных болезнях.

   Мы просидели у него с полчаса. Попытался я ему заплатить за молоко, но Денис обиделся и отказался наотрез.

   От него мы поехали на Гремучие колодцы, оттуда в Богучаровскую рощу. В Богучарове, у земского врача Троицкого, пили чай... Домой воротились мы только к обеду.

  
   * Акцизная часть -- управление, ведавшее акцизом -- видом косвенного налога на произво-дителей или продавцов товаров массового потребления (табак, чай, сахар, спички и т.д. )

  
   2 июля, 10 час. утра

  

   Перечитал я написанное вчера... Меня опьянили яркое утро, запах леса, это радостное, моло-дое лицо; я смотрел вчера на Наташу и думал: так будет выглядеть она, когда полюбит. Тут была теперь не любовь, тут было нечто другое; но мне не хотелось об этом думать, мне только хотелось, чтоб подольше на меня смотрели так эти сиявшие счастьем глаза. Теперь мне досадно, и злость берет: к чему все это было? Я одного лишь хочу здесь -- отдохнуть, ни о чем не думать. А Наташа стоит передо мною -- верящая, ожидающая...

  
   11 час. вечера

  

   Ну, произошел, наконец, разговор... После ужина Вера с Лидой играли в четыре руки какой-то испанский танец Сарасате. Я сидел в гостиной, потом вышел на балкон. Наташа стояла, присло-нясь к решетке, и смотрела в сад. Ночь была безлунная и звездная, из темной чащи несло росою. Я остановился в дверях и закурил папиросу. Наташа обернулась на свет спички.

   -- Ах, это ты, Митя! -- тихо сказала она, выпрямляясь.-- Хочешь, пойдем в сад?.. Посмотри, как... хорошо...

   Голос ее обрывался, и она взволнованно теребила кружево на своем рукаве.

   Мы спустились в цветник и пошли по аллее.

   -- Помнишь, Митя,-- вдруг решительно заговорила Наташа,-- помнишь, ты говорил недавно о сознании, что живешь не напрасно,-- что это самое главное в жизни... Я и прежде, до тебя, мно-го думала об этом... Ведь это ужасно -- жить и ничего не видеть впереди: кому ты нужна? Ведь это сознание, о котором ты говорил,-- ведь это самое большое счастье...

   Я молча шел, кусая губы. В душе у меня поднималось злобное, враждебное чувство к Наташе; должна же бы она, наконец, понять, что для меня этот разговор тяжел и неприятен, что его беспо-лезно затевать; должна бы она хоть немного пожалеть меня. И меня еще больше настраивало против нее, что мне приходится ждать сожаления и пощады от этого почти ребенка.

   Наташа замолчала.

   -- Я слышал, что ты прошлую зиму занималась здесь с деревенскими ребятами,-- прогово-рил я.-- Ну, как ты, с охотою занималась, нравится тебе это дело?

   -- Д-да,-- сказала Наташа, запнувшись.

   -- Ну, вот и дело Если хочешь совершенно отдаться ему, поступи в сельские учительницы. Тогда ты будешь близко стоять к народу, можешь сойтись с ним, влиять на него...

   Я говорил, как плохой актер говорит заученный монолог, и мерзко было на душе. Мне вдруг пришла в голову мысль: а что бы я сказал ей, если бы не было этой спасительной сельской учите-льницы, альфы и омеги "настоящего" дела?

   Наташа шла, опустив голову.

   -- Голубушка, это дело мелко, что говорить,-- сказал я, помолчав.-- Но где теперь блестя-щие, великие дела? Да не по ним и узнается человек. Это дело мелко, но оно дает великие результаты.

   Я почти физически страдал: как все фальшиво и фразисто! Мне казалось, теперь Наташа видит меня насквозь; и казалось мне еще, что и сам я только теперь увидел себя в настоящем свете, увидел, какая безнадежная пустота во мне...

   -- Вот это прелестно! -- раздался в темноте голос Веры.-- Мы с Лидой играем для них, стараемся, а они себе ушли и гуляют здесь! Стоит вам играть после этого! Никогда не стану больше!

   Вера, Лида и Соня подошли к нам. Я был рад, что кончился разговор.

  
   3 июля

  

   Привезли газеты. На меня вдруг пахнуло совсем из другого мира. Холера расходится все шире, как степной пожар, и захватывает одну губернию за другою; люди в стихийном ужасе бегут от нее, в народе ходят зловещие слухи. А наши медики дружно и весело идут в самый огонь навстречу грозной гостье. Столько силы чуется, столько молодости и отваги. Хорошо становится на душе... Завтра я уезжаю в Пожарск.

  
   4 июля

  

   Я в Пожарске. Приехал я на лошадях вместе с Наташею, которой нужно сделать в городе какие-то покупки. Мы остановились у Николая Ивановича Ликонского, отца Веры и Лиды. Он врач и имеет в городе обширную практику. Теперь, летом, он живет совсем один в своем большом доме; жена его с младшими детьми гостит тоже где-то в деревне. Николай Иванович -- славный старик с интеллигентным лицом и до сих пор интересуется наукой; каждую свободную минуту он проводит в своей лаборатории.

   Приехали мы вечером, к ужину. Я расспрашивал Николая Ивановича о холере. Она серпом окружила нашу губернию, и кое-где были уже единичные случаи заболевания. В самом Пожарске во врачах не нуждаются, но в уездах недостаток; в уездном городе Слесарске не могут найти врача для зареченской стороны, Чемеровки, заселенной мастеровщиной. Завтра пошлю туда заявление.

  
   5 июля. Воскресенье

  

   На заборах и фонарных столбах расклеены объявления, приглашающие жителей города Пожарска принять участие в имеющем произойти сегодня в соборе "молебствии об избавлении от болезни, называемой холерой, за коим последует торжественный крестный ход по всему городу". Я был на молебне. На улицах словно все вымерло; огромная соборная площадь была покрыта несметной толпой; пробраться в самый собор нечего было и думать. Ласточки со звоном кружили вокруг колоколен; солнце играло на золоте прислоненных, к стенам хоругвей; из церкви чуть слышно доносилось пение. Я стоял и смотрел на толпу. Может быть, вот эта бледная красивая девушка, так благоговейно-гордо держащая образ Тихвинской божией матери, этот маленький человечек с курчавою головою и в пиджаке, этот нищий,-- всех их через неделю свалит холера.

   Кругом говорили о недавней смерти местного архиерея, о том, по каким улицам пойдет ход; о самом предмете молебна -- ни слова; разве только какой-нибудь веселый мастеровой подмигнет соседу на проходящую дряхлую старушонку с трясущеюся головою и сострит:

   -- Собрались холеру отмаливать, а холера вон она идет!

   Слоняясь в толпе, я столкнулся с Виктором Сергеевичем Гастевым. Он служит акцизным в Слесарске и приехал в Пожарск на какой-то акцизный съезд. Разговорились. Я ему сообщил, что послал заявление к ним в Слесарск. Он вытаращил на меня глаза.

   -- В Слесарск? Ну, батенька, посылайте телеграмму, что отказываетесь.

   -- С какой стати?

   -- Да не слыхали вы, что ли, что такое мастеровщина наша зареченская? Укокошат вас там через три дня и оглядеться не дадут.

   -- Разве так народ возбужден?

   Виктор Сергеевич вскинул плечами и молча стал закуривать сигару. Потом, таинственно подняв брови, наклонился ко мне и зашептал:

   -- Туда бы, батенька, теперь полк солдат впору поставить, да на руки им боевые патроны раздать, чтоб каждую минуту были готовы к делу. А у нас, ведь знаете, как делается: пока гром не грянет, никто не перекрестится; а там и пойдут телеграммами губернатора бомбардировать: "войска давайте!" И холеры-то пока, слава богу, у нас нет никакой, а посмотрите, какие уже слухи ходят: пьяных, говорят, таскают в больницы и там заливают известкой, колодцы в городе все отравлены, и доктора только один чистый оставили -- для себя; многие уже своими глазами видели, как здоровых людей среди бела дня захватывали крючьями и увозили в больницу... Они и не скрывают ничего, прямо говорят: если у нас холера объявится, мы всех докторов перебьем. Шутки, батюшка мой, плохие! Да чего ж вам лучше? Из местных врачей в Чемеровку никто не хочет идти.

   На паперти показались священники в золотых ризах; пение вдруг стало громче. Народ завол-новался и. закрестился, над головами заколыхались хоругви. Облезлая собачонка, отчаянно визжа, промчалась на трех ногах среди толпы; всякий, мимо которого она бежала, считал долгом пихнуть ее сапогом; собачонка катилась в сторону, поднималась и с визгом мчалась дальше. Ход потянулся к кремлевским воротам.

   -- Ну, пойдем и мы следом! -- сказал Виктор Сергеевич.-- А как у вас там все в деревне поживают? Через недельку поеду в отпуск в Смоленск, заеду к вам крестницу свою проведать. (Он крестный отец Сони.)

   Прощаясь, Виктор Сергеевич еще раз настоятельно посоветовал мне заблаговременно взять свое заявление назад.

  
   6 июля

  

   Я воротился в Касаткино, так как, может быть, придется ждать больше недели. Вчера вече-ром, перед отъездом из Пожарска, мы пили у Николая Ивановича чай. Наташа разливала. Николай Иванович рассказывал мне о своих исследованиях над вопросом об обмене веществ у подагриков. Вошла горничная и доложила ему, что его хочет видеть "один человек".

   -- Чего ему? Скажи, чтоб сюда вошел! -- сказал Николай Иванович.

   В дверях залы показался высокий человек в мещанском пиджачке и стоптанных сапогах. Он поклонился и смиренно остановился у порога.

   -- Чего тебе, братец? -- спросил Николай Иванович.

   -- Вот карточка вам от Владимира Владимировича.

   Николай Иванович пробежал несколько строк, написанных на оборотной стороне визитной карточки, слегка покраснел и нахмурился.

   -- Ах, виноват! Очень приятно познакомиться! -- и он протянул вошедшему руку.-- Пожа-луйста, садитесь! Не хотите ли чаю? Господин Гаврилов! -- отрекомендовал он его нам.

   На тонких губах вошедшего мелькнула чуть заметная усмешка. Он поклонился и так же сми-ренно сел к столу на кончик стула. Это был худощавый человек лет тридцати пяти, с жиденькой бородкой и остриженный в скобку; выглядел он мелким торгашом-краснорядцем или прасолом, но лоб у него был интеллигентный.

   Николай Иванович еще раз прочел карточку и спросил:

   -- Вы чего же собственно хотите?

   -- В этом году, как вы изволите знать,-- начал Гаврилов с тою же чуть заметною усмешкою, -- Россию посетил голод, какого давно уже не бывало. Народ питается глиною и соломою, сотня-ми мрет от цынги и голодного тифа. Общество, живущее трудом этого народа, показало, как вам известно, свою полную нравственную несостоятельность. Даже при этом всенародном бедствии оно не сумело возвыситься до идеи, не сумело слиться с народом и прийти к нему на помощь, как брат к брату. Оно отделывалось пустяками, чтоб только усыпить свою совесть: танцевало в пользу умирающих, объедалось в пользу голодных, жертвовало каких-нибудь полпроцента с жалованья. Да и эти крохи оно давало народу как подачку и только развращало его, потому что всякая милос-тыня разврат. В настоящее время народ еще не оправился от беды, во многих губерниях вторич-ный неурожай, а идет новая, еще худшая беда -- холера...

   Николай Иванович слушал, забрав в горсть свою длинную седую бороду, и смотрел в окно.

   -- Общество, разумеется, по-прежнему остается достойным себя,-- продолжал Гаврилов.-- В этой новой беде, которая грозит уж и ему самому, оно забыло обо всем и бежит спасаться, куда попало. В народе остались только медики, а этого слишком мало. Народ нуждается в материаль-ной помощи, а еще больше в духовной. Ни того, ни другого нет.

   Николай Иванович положил голову на руку и стал смотреть на кончик своего сапога.

   -- Общество должно, наконец, прийти в себя. Оно всем обязано народу и ничего не отдает ему. "Другие трудились, а вы вошли в труд их",-- говорит Иисус...

   -- Извините, пожалуйста,-- прервал его Николай Иванович.-- Я вот все слушаю вас... и мне все-таки неясно, чего вы, собственно, от меня желаете?

   -- Я обратился к вам потому, что мне Владимир Владимирович сказал, что вы хороший человек. В настоящее время на таких только людей и надежда.

   -- Вы хотите, чтоб я... пожертвовал в пользу голодающих? -- медленно спросил Николай Иванович, подняв брови.

   -- Нам нужны ваше сердце, ваш ум,-- сказал Гаврилов, чуть улыбнувшись, на небрежный вопрос Николая Ивановича.-- Деньги -- это последнее; только деньги нам не нужны. И во всяком случае я пришел просить у вас не денег.

   -- А чего же-с?

   -- Вашего нравственного содействия, активной работы в пользу несчастных.

   -- Вот как!.. Однако работа-то работой, а ведь, согласитесь,-- прежде всего для этого все-таки нужны деньги.

   -- Миром управляют идеи, а не деньги. Прежде всего нужна любовь.

   -- Ну, а после нее -- деньги? Ведь за хлеб купцу нужно заплатить деньгами, а не любовью.

   -- За деньгами дело не станет, их всегда легко собрать. То и горе у нас, что от всякого дела люди откупаются деньгами.

   -- Вы думаете? Ну, так я вам вот что скажу: у меня тут три четверти города знакомых, а я много собрать не возьмусь.

   Гаврилов пожал плечами.

   -- Странно! Я здесь никого не знаю, всего только три дня назад приехал, а берусь вам собрать в месяц пятьсот рублей.

   -- Ну, исполать вам!..-- засмеялся Николай Иванович.-- Я расскажу вам один случай. Был у нас тут в городе студент-юрист; кончает курс, а средств никаких; выгоняют за невзнос платы. Ну, вот я и вздумал устроить сбор. Заезжаю, между прочим, в одну богатую купеческую семью, в ко-торой состою врачом около пятнадцати лет. Барышни сидят -- в брильянтах, в кружевах. Говорю им. Они поморщились. "Посмотрим, говорят, может быть, что-нибудь найдем". Я к брату их: "Там с ними не сговоришься; вы, Платон Степаныч, энергичный человек,-- возьмитесь за дело как следует, ведь сами понимаете, нужно помочь!" И знаете, какой из этого вышел результат?

   -- Какой же вышел результат?

   -- Ну, как вы думаете?

   -- Ну-с?

   -- С тех пор меня перестали приглашать в этот дом! -- отрезал Николай Иванович и стал закуривать папиросу.

   Гаврилов внимательно посмотрел на него.

   -- Зачем вы лечите таких? -- спросил он, чуть дрогнув бровью.

   Николай Иванович запнулся от неожиданности вопроса и пожал плечами.

   -- Странное дело! Врач обязан лечить всякого.

   Гаврилов продолжал лукаво смотреть на него и беззвучно смеялся.

   -- Какого же рода "активной работы" желаете вы от меня? -- спросил Николай Иванович, нахмурившись.-- Прикажете идти в деревню, в народ?

   -- Народ не только в деревне, а и в городах, везде,-- и везде он нуждается в помощи. Нужно только одно: чтоб не господа благодетельствовали мужичью, а братья помогали братьям. Когда погорелец приходит к мужику, мужик сажает его за стол, кормит обедом и дает копейку,-- погорелец знает, что он -- товарищ, потерпевший несчастие. Когда погорелец приходит к барину, барин высылает ему через горничную пятачок, погорелец -- нищий и получает милостыню. А милостыня есть худший из всех развратов, потому что она одинаково деморализует и дающего, и берущего. Господа съезжаются с разных концов города и с увлечением спорят о шансах Гладсто-на* на избирательную победу или об исполнимости проектов Генри Джорджа**, а тут же в подвале идет не менее ожесточенный спор о том, какая божья матерь добрее -- Ахтырская или Казанская, и на скольких китах стоит земля. Это -- два различных мира, не имеющих между собою ничего общего...

  

   * Гладстон Уильям Юарт (1809--1898) -- по определению В. И. Ленина, "...герой либераль-ных буржуа и тупых мещан..." (Соч., т. 20, стр. 131), был премьер-министром Англии в 1868--1874, 1880--1885, 1886 и 1892--1894 годах.

   ** Джордж Генри (1839--1897) -- американский мелкобуржуазный экономист -- "буржуазный национализатор земли", как писал В. И. Ленин (Соч., т. 13, стр. 367).

  

   Николай Иванович нетерпеливо закачал ногою. Гаврилов со смиренною улыбкою спросил:

   -- Извините, может быть, я вам наскучил?

   -- Нет, что же-с? Сделайте одолжение. Но только... Я вот все время очень внимательно слушаю вас и все-таки никак не могу понять, что же я... обязан делать.

   -- Ближе стать, к братьям, больше ничего; помогать им, а не благодетельствовать, не беречь для себя знаний, которые должны быть достоянием всех...

   -- Да-с? -- выжидательно сказал Николай Иванович.