Вы читаете «Гомер. Одиссея», страница 12 (прочитано 3%)
Вересаев Викентий Викентьевич
В верхнем покое своем вдохновенное слышала пенье
Старца Икария дочь, Пенелопа разумная. Тотчас
330 Сверху спустилась она высокою лестницей дома,
Но не одна; с ней вместе спустились и двое служанок.
В залу войдя к женихам, Пенелопа, богиня средь женщин,
Стала вблизи косяка ведущей в столовую двери,
Щеки закрывши себе покрывалом блестящим, а рядом
335 С нею, с обеих сторон, усердные стали служанки.
Плача, певцу вдохновенному так Пенелопа сказала:
"Фемий, ты знаешь так много других восхищающих душу
Песен, какими певцы восславляют богов и героев.
Спой же из них, пред собранием сидя, одну. И в молчаньи
340 Гости ей будут внимать за вином. Но прерви начатую
Песню печальную; скорбью она наполняет в груди мне
Милое сердце. На долю мне выпало злейшее горе.
Мужа такого лишась, не могу я забыть о погибшем,
Столь преисполнившем славой своей и Элладу и Аргос".
345 Матери так возразил рассудительный сын Одиссеев:
"Мать моя, что ты мешаешь певцу в удовольствие наше
То воспевать, чем в душе он горит? Не певец в том виновен, -
Зевс тут виновен, который трудящимся тягостно людям
Каждому в душу влагает, что хочет. Нельзя раздражаться,
350 Раз воспевать пожелал он удел злополучный данайцев.
Больше всего восхищаются люди обычно такою
Песнью, которая им представляется самою новой.
Дух и сердце себе укроти и заставь себя слушать.
Не одному Одиссею домой не пришлось воротиться,
355 Множество также других не вернулось домой из-под Трои.
Лучше вернись-ка к себе и займися своими делами -
Пряжей, тканьем; прикажи, чтоб служанки немедля за дело
Также взялись.
... . . And I fell down, far down, within The pit's mouth . . . and my brain went blind. . . .
I woke--a cold sun rose behind Black evil hills--my love knelt near Beside a stream, her golden hair Streaming across the grass--below The Solway eddied to and fro, White with fierce whirlpools . . . my love turned. . . . Thank God, some hours of joy are burned Into the mind, and will remain, Fierce-blazing still, in spite of pain!
They came behind us as we kissed, Stealthily from the dripping mist, Her brothers and their evil band. They bound me fast and made me stand. They forced her down upon her knees. She did not strive or cry or call, But knelt there dumb before them all-- I could not turn away my eyes-- There was no fear upon her face, Although they slew her in that place. The daggers rent and tore her breast Like dogs that snarl above a kill, Her proud face gazed above them still, Seeking rest--Oh, seeking rest! The blood swept like a crimson dress Over her bosom's nakedness, A curtain for her weary eyes, A muffling-cloth to stop her sighs . . .
And she was gone--and a red thing lay Silent on the trampled clay...
