... И он неловко топтался на месте, смешной в
своем детском смущении, когда Сениста опять вывел ег оиз
затруднения.
-- Прощай! -- сказал он своим детским тоненьким голоском,
за который его дразнили "гуслями", и совсем просто, как
взрослый, высвободил руку из-под одеяла и, как равный протянул
ее Сазонке.
И Сазонка, чувствуя, что это именно то, чего не хватало
ему для плного спокойствия, постительно охватил тонкие пальчики
своей здоровенной лапищей, подержал их и со вздохом отпустил.
Было что-то печальное и загадочное в прикосновении тонких
горячих пальчиков: как будто Сениста был не только равным всем
людям на свете, но и выше всех и всех свободнее, и происходило
это оттого, что принадлежал он теперь неведомому, но грозному и
могучему хозяину. Теперь его можно было назвать Семеном
Ерофеевичем.
-- Так приходи же, = в четвертый раз попросил Сениста, и
эта просьба прогнала то страшное и величавое, что на миг
осенило его своими бесшумными крыльями.
Он снова стал мальчиком, больным и страдающим, и снова
стало жаль его -- очень жаль.
Когда Сазонка вышел из больницы, за ним долго еще гнался
запах лекарств и просящий голос:
-- Приходи же!
И, разводя руками, Сазонка отвечал:
-- Милый! Да разве мы не люди?
Подходила пасха и портновской работы было так много, что
только один раз в воскрусенье Сазонке удалось напиться, да и то
не допьяна. Целые дни, по-весеннему светлые и длинные, от
петухов до петухов, он сидел на подмостках у своего окна, по
турецки поджав под себя ноги, змурясь и неодобрительно
посвистывая. С утра окно находилось в тени, и в разошедшиеся
пазы тянуло холодком, но к полудню солнце прорезывало узенькую
желтую полоску, в которой светящимися точками играла
приподнятая пыль. А через полчаса уже весь подоконник с
набросанными на него обрезками материй и ножницами горел
ослепительным светом, и становилось так жарко, что нужно было,
как летом, распахнуть окно...
|
