.. не победить достойного их неприятеля, а только усмирить мятежников, и заняли стан в 180 верстах от Парижа!..
И теперь, вновь найдя в себе эти счастливые мысли, старик мечтательно и добродушно улыбался бритым, морщинистым, начинавшим западать ртом...
Кончиной кроткого владыки пораженный, Восплачь и возрыдай, зверей собор почтенный! Се царь, премудрейший из всех лесных царей, Достойный вечных слёз, дост..
«Гесиод. Труды и дни», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Вересаев Викентий Викентьевич
(Эйтемия)
Насмешка судьбы соединила друг с другом самого счастливого человека с самым несчастным.
Леонид Александрович Ахмаров был талантливейший инженер-строитель, один из лучших советских архитекторов. Каждая его постройка вызывала шум и разговоры. Она была оригинальна, ни на что прежнее не похожа и покоряла красотою, жадною любовью к жизни и мужественностью духа. Начинала светиться душа, когда глядел человек на благородные линии его зданий, на серьезную, чисто эллинскую радостность их, осложненную современною тонкостью и сложностью. Леонид Александрович много зарабатывал. Был красив, молод, здоров. Прекрасный теннисист и конькобежец. Во всем ему сопутствовала удача.
Жена его Люся была собранием множества болезней и множества несчастий. Восход ее жизни был ярок и многообещающ. Студенткой университета она была принята в студию Станиславского, там все носили ее на руках. Станиславский повсюду говорил торжествующе, что появилась в Советском Союзе первоклассная трагическая актриса с огромным темпераментом. И вдруг все оборвалось. У Люси открылся туберкулез кишечника. Рухнули надежды на артистическую дорогу. У ней много было и еще болезней. Прирожденное сужение аорты. Рвущие мозг мигрени, доводившие почти до помешательства. Сколько она проглотила пирамидона, фенацетина, кофеина! И только незадолго до смерти выяснилось, что мигрени вызывались скрытою малярией, не разгаданною врачами. Все почти время Люся проводила в постели. А была при этом полна огромной энергии, не имевшей приложения. Изнывала от страстной жажды материнства, но врачи запретили иметь детей.
Оба они сильно и прочно любили друг друга.
Машина мягко неслась по гудронированному шоссе дачного поселка. Леонид Александрович возвращался из Москвы с дневного диспута в Политехническом музее об его последней постройке — Всесоюзном Дворце физкультуры. Нападали, защищали, но в том сходились все,— что это будет одно из замечательнейших зданий Москвы, что оно, пожалуй, даже знаменует нарождение в архитектуре нового, советского стиля. Потом был банкет. Голова кружилась от шампанского и восхвалений. Дубы и сосны просеки чернели высокою стеною, закрывая заходящее солнце. Как всегда после временного отсутствия, все вокруг было по-новому мило, неожиданно, значительно.
Машина въехала в ворота дачи. В саду, около куста цветущей жимолости, лежала в гамаке Люся и смотрела на заходящее солнце. Лицо у нее было бледное и страдающее. Она медленно перевела глаза на входившего в сад мужа и встрепенулась.
— Ну, иди скорей, рассказывай!
Расспрашивала о всех подробностях диспута, жадно глядя огромными черными глазами, расспрашивала серьезно и требовательно. Леонид Александрович сидел возле гамака на березовом пне, рассказывал, а в душе было горько: в какой он живет яркой, интересной жизни, а она тут вяло прозябает в одиночестве и непрерывных страданиях.
... I felt wretched and feverish: and yet I had delightful interlusive recollections, in between, of that lovely little Gh ziyah, who danced that exquisite, marvellous, entrancing, delicious, and awfully oriental dance that I saw in the afternoon.
By Jove, she was a beautiful creature. Eyes like two full moons; hair like Milton's Penseroso; movements like a poem of Swinburne's set to action. If Editha was only a faint picture of that girl now! Upon my word, I was falling in love with a Gh ziyah!
Then the mosquitoes came again. Buzz — buzz — buzz. I make a lunge at the loudest and biggest, a sort of prima donna in their infernal opera. I kill the prima donna, but ten more shrill performers come in its place. The frogs croak dismally in the reedy shallows. The night grows hotter and hotter still. At last, I can stand it no longer. I rise up, dress myself lightly, and jump ashore to find some way of passing the time.
Yonder, across the flat, lies the great unopened Pyramid of Abu Yilla. We are going to-morrow to climb to the top; but I will take a turn to reconnoitre in that direction now. I walk across the moonlit fields, my soul still divided between Editha and the Gh ziyah, and approach the solemn mass of huge, antiquated granite blocks standing out so grimly against the pale horizon. I feel half awake, half asleep, and altogether feverish: but I poke about the base in an aimless sort of way, with a vague idea that I may perhaps discover by chance the secret of its sealed entrance, which has ere now baffled so many pertinacious explorers and learned Egyptologists.
As I walk along the base, I remember old Herodotus's story, like a page from the 'Arabian Nights', of how King Rhampsinitus built himself a treasury, wherein one stone turned on a pivot like a door; and how the builder availed himself of this his cunning device to steal gold from the king's storehouse. Suppose the entrance to the unopened Pyramid should be by such a door. It would be curious if I should chance to light upon the very spot...
