Понимаете? А тут в это время басы берут: гу-гу-гу-туту... Понимаете? - Не понимаю... Кот посмотрел с удивлением на Гауптвахтова, засмеялся, должно быть, и лениво соскочил со стойки...
.. Но должно - тс! - молчать: дурак - кто все болтает. 1803 РЕКА И ЗЕРКАЛО За правду колкую, за истину святую, За сих враго..
Ты нас, любовь, прости, Нимфы твои прекрасны Стрелы свои внести В наши пиры не властны; Ты утех не умножиш..
Я родился в Туле, 4/16 января 1867 года. Отец мой был поляк, мать - русская. Кровь во мне вообще в достаточной мере смешанная: мать отца была немка, дед моей матери был миргородский хохол, его жена, моя прабабка - гречанка. Род Смидовичей - польский дворянский род. Дед мой, Игнатий Михайлович, принимал участие в польском восстании 1830 - 31 г., имение его было конфисковано. Умер он в бедности, оставив большую семью без средств. Отец мой был врач. Он пользовался в Туле большою популярностью как врач и общественный деятель. Был он человек широко и разносторонне образованный, особенно в области естественных наук, истории, философии и богословия. У него была своя домашняя химическая и бактериологическая лаборатория, ценная минералогическая коллекция; из года в год он аккуратно вел метеорологические наблюдения, много работал по статистике (есть ряд печатных работ). При других условиях, думаю, из него вышел бы незаурядный ученый. Единственная область, к которой он всегда относился с полнейшим равнодушием, было искусство и, в частности, изящная литература. Он, например, серьезнейшим образом ставил исторические романы Шардина выше "Войны и мира". В молодости отец был материалистом, но с тех пор как я его помню, был человеком верующим, глубокорелигиозным. Очень религиозна была и мать. Семья наша была большая (8 человек детей, с умершими в детстве - 11, я - второй по счету) и очень "удачная". Отношение к детям было мягкое и любовное, наказаний мы почти не знали. Воспитывались в строго религиозном, православном духе, постились сплошь все посты и каждую среду и пятницу. Жили очень замкнуто, в гости ходили редко, только на святках и на Пасхе. У отца был свой дом на Верхне-Дворянской улице, и при нем большой сад. Этот сад был для нас огромным, разнообразным миром, с ним у меня связаны самые светлые и поэтические впечатления детства. Летом мы жили в деревне у дяди-помещика. Когда мне было лет четырнадцать, отец купил небольшое имение под Лаптевом, верстах в тридцати от Тулы. Лето я проводил там, помогал матери в хозяйстве; целыми днями работал вместе с рабочими: косил, возил сено и снопы, пахал, ел с рабочими и спал. Года через четыре имение было продано. Учился я в тульской классической гимназии. Способности у меня были хорошие, память редкостная. Учение давалось легко, и учился я старательно. Был гимназистом типа "первых учеников", очень старался, чтобы при переходе из класса в класс получить награду первой степени. Труднее всего давалась математика, к которой всегда чувствовал отвращение; больше всего преуспевал в древних языках. В младших классах гимназии зачитывался Майн Ридом и Густавом Эмаром. Не мог понять, как нравится Робинзон. С шестого класса начал читать Добролюбова, Милля, Бокля, позднее - Писарева, чему отец очень не сочувствовал.
Он шесть недель свершал прогулку Меж тех, кто осужден. В одежде серой, в сером кепи, Казался весел он. Но не знавал я, кто смотрел бы Так жадно в небосклон.
Да, не знавал я, кто вперял бы Так пристально глаза В клочок лазури, заменявший В тюрьме нам небеса, И в облака, что плыли мимо, Раскинув волоса.
Рук не ломал он, как безумец, Что посреди могил Дитя обманное-Надежду- Охотно б воскресил; Он лишь глядел на высь, на солнце И воздух утра пил.
Рук не ломал он и не плакал, Приняв, что суждено, Но жадно пил он солнце, словно Таит бальзам оно, И ртом открытым пил он воздух, Как чистое вино.
Шло много там же душ страдальных, Я с ними круг свершал, Мы все забыли наш проступок, Велик он или мал, За тем следя, угрюмым взором, Кто петли, петли ждал.
И странно было, что так просто Меж нами он идет, И странно было, что так жадно Он смотрит в небосвод, И странно было, что убил он И вот за то умрет.
---
Листвой зеленой дуб и клены Веселый май дарит, Но вечно-серый, любим виперой, Проклятый столб стоит, На нем плода не жди, но кто-то, Сед или юн, висит.
Стоять высоко-всем охота, Высь всех людей зовет, Но без боязни, в одежде казни, Кто встретит эшафот? Кто смело бросит взгляд, сквозь петлю, Последний в небосвод?
Плясать под звуки скрипок сладко, Мечта и Жизнь манят; Под звуки флейт, под звуки лютен Все радостно скользят. Но над простором, в танце скором, Плясать едва ль кто рад!
Прилежным взглядом, ряд за рядом, Следили мы за ним, И каждый думал, не пойдет ли И он путем таким...
