...
Как пережили Руфий эти бедственные шесть лет, трудно даже выяснить. В
годы войны и осад никому не было надобности в искусстве каллиграфа. Никто
более не заказывал Руфию списков с творений древних поэтов или отцов церкви.
Не было в городе таких властей, к которым нужно было бы писать
каллиграфически разного рода прошения. Жителей в городе было мало, денег еще
меньше, а всего меньше съестных припасов. Приходилось добывать себе
пропитание всякой случайной работой, служа и готам, и византийцам, не
брезгуя порой и ремеслом каменщика при починке городских стен или носильщика
вьюков для войска. При всем том бывали не только дни, но целые недели, когда
всей семье случалось голодать. О вине нечего было и думать, и пить надо было
скверную воду из цистерн и из Тибра, так как водопроводы были разрушены
готами. Только потому и можно было сносить такие лишения, что им
подвергались все, без исключения. Потомки сенаторов и патрициев, дети
богатейших и знатнейших родов вымаливали на улицах кусок хлеба, как нищие.
Рустициана, дочь Симмаха и вдова Боэция, протягивала руку за подаянием.
Не удивительно, что в эти годы маленькая Мария была предоставлена себе
самой. В раннем детстве отец выучил ее читать по-гречески и по-латыни. Но
после возвращения в город ему некогда было заниматься дальше ее
образованием. Целыми днями она делала, что ей вздумается. Мать не принуждала
девочку помогать по хозяйству, так как и хозяйства почти никакого не было.
Чтобы скоротать время, Мария читала книги, сохранявшиеся в доме потому, что
их некому было продать. Но чаще уходила из дому и, как дикий зверок, бродила
ио пустынным улицам, форумам и площадям, слишком обширным для ничтожного
теперь населения. Редкие прохожие скоро привыкли к худенькой черноглазой
девочке в оборванном платье, шмыгавшей везде, как мышь, и не обращали на нее
внимания. Рим сделался как бы громадным домом для Марии. Она узнала его
лучше, чем любой составитель описания его достопримечательностей прежнего
времени. День за днем Мария исходила все необъятное пространство города,
вмещавшее когда-то свыше миллиона жителей, научилась любить одни его уголки,
стала ненавидеть другие...
|
