. С участьем иль с насмешкой Свою сестру земную из-за туч Ты озарил, звезды небесной луч? Небо опять заволакивает тучами. Поэт кивает ему головою с выражением горького упрека...
Я куплю тебе лубков, Дам гороху и бобов". Тут Иван с печи слезает, Малахай свой надевает..
Так, значит, в этот призыв глубин заложено нечто дурное? Не были ли Сирены, как обычай и стремится нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не следовало слушать, соблазнител..
Можно и ребенка иметь, и не уходить с общественной работы. Другая комсомолка-работница, замужняя, грустно возразила: - Все мы так говорим. Не знаешь ты еще, сколько ребята заботы берут. - Ну, вот увидишь, - самоуверенно сказала Марина. Часто Марину охватывало теперь чувство усталости и большой беспомощности. Иногда на улице, и особенно в очередях за хлебом или молоком, сильно кружилась голова. И вообще все трудней становилось жить одной. Темка переселился из общежития к ней. Он помогал, в чем только мог и на что хватало времени. Был к Марине нежен и внимателен. Но - что скрывать? Неловко как-то было ему, когда он теперь шел с нею по улице, и встречные, особенно женщины, быстрым и внимательным взглядом окидывали выпячивающийся живот Марины. И как у ней походка изменилась! Прежде ходила быстро и словно на пружинах, а теперь медленно переваливалась с ноги на ногу, как гусыня. Сидела, широко раздвинув ноги. Вообще Темка теперь вдруг заметил, как она некрасива. Красива, собственно, Марина никогда не была: курносая, в частых веснушках весною, с невьющимися волосами, подстриженными а ля фокстрот. Но было в ней что-то крепкое, здоровое и комсомольски задорное. Теперь веснушки слились в одно темно-коричневое пятно, покрывавшее переносицу и щеки, а губы были белые. Из глаз же глядела постоянная усталость. И однако, несмотря на все это, Темку сильно тянуло к Марине. Она была ему по-прежнему желанна. Но для нее ласки его были теперь совершенно невыносимы, она судорожно отталкивала его руки, а на лице рисовалось отвращение. Темка отлично понимал, что все это очень естественно и вполне согласно с природой, но в душе чувствовал обиду. Еще же обиднее было вот что. Марина была грубовата, вспыльчива, но всегда Темка чувствовал, что он для нее - самый близкий и дорогой человек. Теперь он ясно видел, что о нем Марина думает очень мало, а что все мысли ее, как компасная стрелка к полюсу, тянутся к тому, кто медленно рос и созревал внутри ее тела. Это было как-то особенно обидно. Иногда, сквозь туман вечной занятости и мыслей о не своем личном, вдруг в голове Темки яркой паровозной искрой проносилась мысль: "ро-ди-те-ли". И ему отчетливо представлялось, каким это песком посыплется на скользящие части быстро работавшей машины их жизни. Он встряхивал головою и говорил себе огорченно: - Ну и ну! Однажды они сидели вечером и прорабатывали вместе тезисы к предстоящему съезду партии. Темка читал, а Марина слушала и шила распашонки для будущего ребенка. На столе гордо разлеглась очень сегодня удачно купленная бумазейка, - ее Марина уже нарезала на пеленки. Три коротких звонка. К ним. Темка пошел отпереть. В коридоре зазвучал его громкий сконфуженный хохот, он растерянно говорил кому-то: - Подожди тут! Одну минуту! Быстро вошел в комнату. И взволнованно прошептал: - Поскорей! Убери все это! Марина удивленно и грозно спросила: - Что убрать? Темка виновато шептал: - Васька Майоров пришел, секретарь райкома.
... Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his teeth, he slowly said (After bowing left and right): "Why, I never slept all night! And I really wonder whether There was ever colder weather! It was cold, I'd have you know- I kept running to and fro- Wasn't it a chilly night! But, then, everything's all right. " And his father said with pleasure: "You, Gavrilo, are a treasure."
Evening once again drew near, Now the third should don his gear, But he never turned a hair, Sitting on the oven there, Singing with his foolish might: "0, you eyes, as black as night!" Then to coax and beg Ivan Both the elder sons began; Bade him go and guard the grain; They grew hoarse-but all in vain. Father finally said: "Here, You just listen, Vanya dear, Go on watch, and if you do, This is what I'll do for you: I shall give you beans and peas, And some pictures, if you please."
At these words, Ivan climbed down, Donned his coat of russet brown, Pocketed a lump of bread And on sentry-go he sped.
Night fell and the white moon rose. On his beat Ivan now goes, Looking sharply all around; Then he sits upon the ground, Munching slowly at his bread, Counts the bright stars overhead. Suddenly, a neigh resounded- To his feet our sentry bounded; Peering round with shaded eyes, In the field a mare he spies. Now, this mare, I'd have you know, Whiter was than whitest snow, Silken mane in ringlets streaming To the ground, all golden gleaming...
