Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his..
И зачем слова? Откуда взять материалу для речей? У всякого возникает своя мысль, возникают и зреют думы и мечты, воспоминания и образы...
Есть же одно лицо, один образ, поднявшийся над войной, который вечно будет сверкать красотою и мужеством! Опершись на палку, склонившись к нему, я слушал, впивая в себ..
Пассажирский поезд остановился у маленькой степной станции. Солнце жгло, было жарко и душно. Немногочисленные пассажиры вяло переговаривались или дремали, закутав головы от мух. Дали второй звонок. Под окнами вагонов, на стороне, противоположной станции, медленно прошли по шпалам два загорелых мужика. Один из них, с большою, лохматою головою, имел за спиной холщовый узел, а на плече держал косье с привязанной к нему косой: другой мужик, громадного роста и широкоплечий, хромал на левую ногу; у него не было ни узла, ни косы, и через плечо был перекинут только дырявый зипун. Мужики шли вороватою походкою, исподлобья посматривали на поезд и словно хоронились от кого-то. Вдруг хромой мужик остановился, быстро огляделся по сторонам и полез по ступенькам на площадку вагона. Следом за ним хотел лезть и его спутник. Он уже ухватился за столб перил, но в это время из окна вагона выглянул кондуктор. Лохматый мужик крякнул, поправил узел за плечами и пошел вдоль поезда. Кондуктор следил за ним пристальным взглядом. Мужик шел по шпалам все дальше и уже оставил за собою последний вагон. Раздался третий звонок, поезд тронулся. Вдруг мужик быстро повернулся, встряхнул узлом и бросился догонять поезд. - Я-а тебе! Я-а тебе! - угрожающе крикнул кондуктор, высунувшись из окна и грозя пальцем. Поезд все прибавлял ходу. Мужик, ожесточенно нахмурившись и не глядя на кондуктора, продолжал бежать, вскидывая в стороны худые, стянутые в онучи ноги. Из окон выглядывали пассажиры. - Ну, ну, землячок!.. Эх, не догонит! - волновался парень в серой блузе. - Не догонит! - Куда уж догнать! Не догонит теперь! - Догонит, ей-богу, догонит! - крикнул парень. - Ну, ну, земляк! А-а, те-те-те!.. Мужик добежал до заднего вагона и, цепляясь за перила, вскочил на ступеньку; узел потянул его назад, - мужик взмахнул рукою и чуть не сорвался, но устоял. Кондуктор бросился на площадку. Пассажирам не было его видно. Они видели только, как мужик, стоя на нижней ступеньке, что-то говорил, угрюмо глядя вниз, потом махнул рукою и спрыгнул обратно с быстро шедшего поезда. В вагон вошел хромой мужик, ускользнувший от глаз кондуктора. Он высунулся из окна и долго смотрел назад, где в пыли, поднятой поездом, исчезал его товарищ. - Земляк, что-ли, будет тебе? - сочувственно спросил парень в блузе. - Земляк, - пробурчал мужик, не глядя на парня, и сел. В дыры его грязной холщовой рубахи глядело бронзовое тело, лицо было почти черное от загара. Огромный и оборванный, с обмотанною тряпками ногою, он блестел белками злых глаз и исподлобья поглядывал вокруг. Парень подсел к нему с разговором. Мужик порывисто встал и, не отвечая, высунулся из окна. Вошел молодой кондуктор в белом кителе.
After her husband's death, the poor widow removed from her old
cottage to a still more tiny hut, which she shared with a
neighbour—a very small hut, with a single door for both families;
and here young Tam Telford spent most of his boyhood in the quiet
honourable poverty of the uncomplaining rural poor. As soon as he
was big enough to herd sheep, he was turned out upon the hillside
in summer like any other ragged country laddie, and in winter he
tended cows, receiving for wages only his food and money enough to
cover the cost of his scanty clothing. He went to school, too;
how, nobody now knows: but he DID go, to the parish school of
Westerkirk, and there he learnt with a will, in the winter months,
though he had to spend the summer on the more profitable task of
working in the fields. To a steady earnest boy like young Tam
Telford, however, it makes all the difference in the world that he
should have been to school, no matter how simply. Those twenty-six
letters of the alphabet, once fairly learnt, are the key, after
all, to all the book-learning in the whole world. Without them,
the shepherd-boy might remain an ignorant, unprogressive shepherd
all his life long, even his undeniable native energy using itself
up on nothing better than a wattled hurdle or a thatched roof; with
them, the path is open before him which led Tam Telford at last to
the Menai Bridge And Westminster Abbey.
When Tam had gradually eaten his way through enough thin oatmeal
porridge (with very little milk, we fear) to make him into a hearty
lad of fifteen, it began to be high time for him to choose himself
a final profession in life, such as he was able. And here already
the born tastes of the boy began to show themselves: for he had no
liking for the homely shepherd's trade; he felt a natural desire
for a chisel and a hammer—the engineer was there already in the
grain—and he was accordingly apprenticed to a stonemason in the
little town of Lochmaben, beyond the purple hills to eastward. But
his master was a hard man; he had small mercy for the raw lad; and
after trying to manage with him for a few months, Tam gave it up,
took the law into his own hands, and ran away...
