Большая зала была ярко освещена. На широкой эстраде, за столиком с двумя свечами, сидел писатель Осокин и, напрягая слабый голос, читал по книге отрывок из своего рассказа. Зала была переполнена публикою, но в ней было тихо, как в безветренную сентябрьскую ночь в поле. Когда Осокин отводил взгляд от книги, он видел внизу смутное море голов и сотни внимательных глаз, устремленных на него... Осокин был бледен. Читал он неразборчиво и плохо, и на душе у него было странно: он читал самое задушевное и дорогое для него из всего, им написанного; перед ним живьем находился тот невидимый, далекий читатель, которого ему так всегда хотелось увидеть; а между тем то, что читал Осокин, в его собственных ушах звучало чуждо и фальшиво, а слушатели казались совсем не теми читателями, для которых он писал. Ему все больше хотелось поскорее кончить. Он стал пропускать одни фразы, комкать другие. Вот, наконец, абзац, отчеркнутый синим карандашом... Конец! Осокин закрыл книгу и встал. Море голов сразу всколыхнулось, со стен и с потолка с оглушительным треском как будто посыпалась штукатурка: это загремели рукоплескания. Осокин неуклюже поклонился и, кусая губы, с бледным, злым лицом, вышел через маленькую дверцу в "артистическую". Из залы неслись рукоплескания. Перед зеркалом молодая декольтированная дама, которой предстояло петь после Осокина, дрожащими от волнения руками оправляла прическу. Отыгравшая уже толстая дама-пианистка внимательно смотрела на Осокина. За столом с закусками распорядители угощали и занимали артистов и артисток. Господин средних лет, с черною бородкою и в золотом пенсне, подхватил Осокина под руку и, оживленно говоря что-то, сел с ним на диван. Осокин не знал, где и когда познакомился с господином, но тот держался с ним как хороший знакомый. - С успехом!.. Вот это так успех! - говорил господин. - Слышите, как беснуются? Никому так не хлопали!.. Нужно выйти, раскланяться. - Ну их к черту! - сердито ответил Осокин. - Нельзя, Сергей Васильевич, нельзя! - произнес господин с улыбкою, с какою обращаются к милым, но ничего не понимающим детям. - Как-никак, а нужно уважать публику. В артистическую вбежал распорядитель с розеткою в петлице. - Всё вас зовут, кричат! - с почтительною улыбкою обратился он к Осокину. - Пускай! Я не пойду! - упрашивающе сказал Осокин. - Нет, нет, нет! Нельзя, никак нельзя! - неумолимо воскликнул господин в пенсне, шутливо взял Осокина под руку и заставил его встать. Распорядитель приятно и почтительно улыбался. - Барышни всю воду распили по глоткам из стакана, из которого вы отхлебнули во время чтения, - сказал он. - Вот бабье! - презрительно усмехнулся Осокин, и углы его губ самодовольно задрожали.
... С недавних пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской мир и должен искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и самолетов. Теперь духи уверили его, что та белокожая девушка и есть искомый путь наверх. Сжимая в руке мокрую, облепленную песком футболку, он пошел по полуголому людскому лежбищу к девушке, которая, почуяв охотника, приняла гонорный вид. Его выцветшую оранжевую футболку украшала надпись "Одинокая звезда" - название ресторана для америкашек в Леблоне. В потайном кармашке внутри черных шорт, настолько тесных, что под ними весомо проступали половые органы, он хранил лезвие бритвы в чехле, который сам аккуратно вырезал из толстого обрезка кожи. Бритву он называл "Бриллиант". Синие вьетнамки Тристан спрятал под колючим кустиком у края тротуара. Он вспомнил, что у него есть еще кое-что: кольцо медного цвета с буквами "ДАР" на маленькой овальной печатке, сорванное с пальца старой американки; надпись эта бесконечно изумляла его, потому что означала "дарить". Теперь он решил отдать кольцо белокожей красавице, которая гордо, всем своим телом источала страх и вызов при его приближении. Хотя издалека девушка выглядела высокой, Тристан оказался на ладонь выше. Запах ее кожи - то ли крема, то ли пота, выступившего от удивления и страха, - напомнил ему болотный смрад, исходивший от матери, слабый аптечный дух, который он запомнил с той поры, когда в раннем детстве страдал от глистов или болел малярией. В те дни пьянство еще не разрушило организм матери, и во мраке хижины, лишенной окон, она еще оставалась источником милосердия и теплой, настойчивой заботы. Она, наверное, выпросила лекарство у доктора из миссии у подножия холма, по ту сторону троллейбусной линии, где начинались дома богачей. Тогда его мать сама была еще совсем девочкой, с телом почти столь же упругим, как и у этой, хотя и не таким стройным, а Тристан был уменьшенной копией самого себя - его пухлые ручки и ножки походили на поднимающуюся опару, а глаза сверкали черными пузырьками...
