... И никакое развитие, никакое познание
себя и мира, никакая духовная свобода не дадут мне жалкой физической
свободы - свободы располагать своим телом.
--------------
Львов посмеивается, когда я начинаю излагать ему свои возмущения
против войны.
- Относитесь, батюшка, к вещам попроще, легче жить будет, - говорит
он. - Вы думаете, что мне приятна эта резня? Кроме того, что она приносит
всем бедствие, она и меня лично обижает, она не дает мне доучиться. Устроят
ускоренный выпуск, ушлют резать руки и ноги. А все-таки я не занимаюсь
бесплодными размышлениями об ужасах войны, потому что, сколько я ни думай,
я ничего не сделаю для ее уничтожения. Право, лучше не думать, а заниматься
своим делом. А если пошлют раненых лечить, поеду и лечить. Что ж делать, в
такое время нужно жертвовать собой. Кстати, вы знаете, что Маша едет
сестрой милосердия?
- Неужели?
- Третьего дня решилась, а сегодня ушла практиковаться в перевязках. Я
ее не отговаривал; спросил только, как она думает устроиться со своим
ученьем. "После, говорит, доучусь, если жива буду". Ничего, пусть едет
сестренка, доброму научится.
- А что ж Кузьма Фомич?
- Кузьма молчит, только мрачность на себя напустил зверскую и
заниматься совсем перестал. Я за него рад, что сестра уезжает, право, а то
просто извелся человек; мучится, тенью за ней ходит, ничего не делает. Ну,
уж эта любовь! - Василий Петрович покрутил головой. - Вот и теперь побежал
привести ее домой, будто она не ходила по улицам всегда одна!
- Мне кажется, Василий Петрович, что нехорошо, что он живет с вами.
- Конечно, нехорошо, да кто же мог предвидеть это? Нам с сестрой эта
квартира велика: одна комната остается лишняя - отчего ж не пустить в нее
хорошего человека? А хороший человек взял да и врезался. Да мне, по правде
сказать, и на нее досадно: ну чем Кузьма хуже ее! Добрый, неглупый,
славный. А она точно его не замечает...
|
