е найти, не сыскать такой красавицы: Ходит плавно - будто лебЈдушка; Смотрит сладко - как голубушка; Молвит слово - соловей поЈт; Горят щеки еЈ румяные, Как заря на небе..
Счисление раскольников и обложение их двойным окладом в 1716 году принадлежит к числу таких же мер. Оно последовало вот по какому поводу. &nb..
Долго ли до беды? Ищи! - Этакую квартиру менять! - сказал Авдей, - и сарай, и ледничек особый... - Вот еще! зачем нам ледничек! Мы дома не стряпаем, впрок ничего не запасаем...
Досадовал Достоевский на то, что второе издание мало чем отличается от первого, что двадцать лет с момента первого издания прошли для автора как бы чредою незаметной (в смысле учета новых фактов и новых точек зрения). В то же время, отдавая должное этой выдающейся книге, Достоевский сожалел об относительном безразличии к ней, в чем видел проявление упадка интереса к Пушкину. "Зачем же нам новые труды о Пушкине, когда и старые составляют для большинства публики совершенную новость?" [Достоевский Ф. "Светило истинное"... /Публ. Н. Бельчикова. - Лит. газ., 1971, 27 янв., с. 6.] - так с горькой иронией вопрошал Достоевский. Необходимо учесть, что тогда для большинства публики прежде всего сам Пушкин был малодоступен. Судить об этом мы можем, в частности, по переписке А. Чехова: знакомые из Москвы, знакомые из Таганрога - все просят у него помощи: предприимчивый петербургский издатель А. С. Суворин, у которого Чехов часто печатался, стал выпускать в 80-х годах действительно дешевое собрание пушкинских сочинений, и чеховская среда как бы встрепенулась, все они - служащие, учителя, врачи, торговцы средней руки, - кто был среди них книгочеем, потянулись к этим сереньким томикам. А ведь как бывало в свое время, лет на тридцать - пятьдесят раньше - мы тоже можем узнать по письмам и мемуарам: приходили люди той же среды, скажем, в известную лавку петербургского книготорговца Смирдина, смотрели книги Пушкина и уходили - дорого! Но секрет заключался не, только в цене, но и в удобстве, компактности нового издания, одним словом, была, как говорится, найдена форма, и Пушкин сразу стал ближе к читателям. В том же суворинском издании были собраны в том числе необходимые сведения о Пушкине. Именно собраны, смонтированы, почти как у Вересаева. Не обзор, не очерк, а именно монтаж: биографическая канва, описание внешности, решающие отзывы критики. Читатель узнавал основное: как протекала жизнь Пушкина, как он выглядел, что думали о нем некоторые современники и потомки... Всего этого было очень мало, поистине собрано было самое необходимое, однако на небольшом примере видно, что удалось сделать Вересаеву в развитие этой идеи. Он своим обширным монтажом добился портретности. Ведь когда мы смотрим на картину или портрет, мы видим изображаемое целиком. Так и при чтении вересаевской хроники вырисовывается перед нашим умственным взором подвижная, объемная, живая фигура. Условимся, как мы в данном случае будем понимать "живая": разносторонняя и в то же время обязательно цельная. Это тот же самый человек, который сочиняет стихи, подсчитывает долги - решает и творческие, и житейские проблемы.
... Suddenly, from among the men by the drug store, a roaring song broke the evening quiet of the street, and a voice, huge and guttural, brought a smile to the boy's lips:
"He washed the windows and he swept the floor, And he polished up the handle of the big front door. He polished that handle so carefullee, That now he's the ruler of the queen's navee." The singer, a short man with grotesquely wide shoulders, wore a long flowing moustache, and a black coat, covered with dust, that reached to his knees. He held a smoking briar pipe in his hand, and with it beat time for a row of men sitting on a long stone under the store window and pounding on the sidewalk with their heels to make a chorus for the song. Sam's smile broadened into a grin as he looked at the singer, Freedom Smith, a buyer of butter and eggs, and past him at John Telfer, the orator, the dandy, the only man in town, except Mike McCarthy, who kept his trousers creased. Among all the men of Caxton, Sam most admired John Telfer and in his admiration had struck upon the town's high light. Telfer loved good clothes and wore them with an air, and never allowed Caxton to see him shabbily or indifferently dressed, laughingly declaring that it was his mission in life to give tone to the town. John Telfer had a small income left him by his father, once a banker in the town, and in his youth he had gone to New York to study art, and later to Paris; but lacking ability or industry to get on had come back to Caxton where he had married Eleanor Millis, a prosperous milliner. They were the most successful married pair in Caxton, and after years of life together they were still in love; were never indifferent to each other, and never quarrelled; Telfer treated his wife with as much consideration and respect as though she were a sweetheart, or a guest in his house, and she, unlike most of the wives in Caxton, never ventured to question his goings and comings, but left him free to live his own life in his own way while she attended to the millinery business...
