"Я буду дожидаться внизу". И вот он, - он все-таки остается "наверху". Друзья в недоумении, враги злорадствуют. Он с прежнею страстностью продолжает проповедывать, все время: "я понял", "мне стало ясно", - а сам вниз не идет. Богатств своих не раздает; как жуликоватый купец, подготавливающий злостное банкротство, переводит имущество на имя жены; продолжает жить в барской усадьбе прежнею роскошною жизнью, а из требований своего учения приспосабливает для себя то, что выгодно и приятно: занимается физическим трудом, - очень полезный моцион при умственной работе, носит удобную блузу вместо стеснительных сюртуков и крахмальных воротничков, бросил пить вино и курить, что весьма полезно для здоровья. И даже деньгами никому не хочет помогать: он, видите ли, отрицает пользу денежной помощи. Помните вы гаденькие подхихикивания Мережковского, рисующего, как Толстой спасается от мужика, просящего у него на корову, как перепрыгивает через канаву со словами: "я этого ничего не знаю!". Словом, - лицемерие, фарисейство, искание популярности, желание производить вокруг себя шум. Попробуем стать на эту точку зрения. Прежде всего, какой же был для Толстого смысл искать популярности, славы? Слава, как мы видели, была такая, что большей и желать было невозможно. И слава прочная, без терний, никем не оспариваемая. А тут все время, - и в печати, и в бесчисленных письмах, и в разговорах с искренними искателями, - постоянно одно и то же: "что проповедуешь, - и как живешь!". И в ответ - бегать глазами по сторонам, оправдываться, никому не убедительными доводами объяснять расхождение своего слова с делом. Хорошая слава, приятная! И врагу такой не пожелаешь!.. А живи Толстой по прежнему, не обличая сам своей жизни, - кто бы со стороны упрекнул его за его благосостояние? Всякий бы сказал: хвала судьбе, что автор "Войны и мира" имеет возможность творить в благоприятных условиях! Ведь в ужас приходишь, когда видишь, как приходилось работать, напр., несчастному Достоевскому, как он наспех писал свои вещи, не успевая их даже перечитать, как в отчаянии восклицал: "Если бы мне достаток Тургенева или Толстого, - да я бы такую вещь написал, что ее бы и через сто лет перечитывали!" Да, никто бы не упрекнул Толстого. На что уж Советская власть беспощадна ко всяким имущественным привилегиям, а и она вскоре после своего установления поспешила назначить исключительно-крупную пенсию - да еще не самому Толстому, тогда уже умершему, а его вдове, игравшей в последнем периоде жизни Толстого весьма сомнительную роль. И что, наконец, - с указанной точки зрения, - мешало Толстому осуществить в жизни его учение? При его потребностях в последнее время богатство его было для него одеялом в сто аршин.
... Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-что выдали в ответ: пригрозили межконтинентальной баллистической ракетой. В общем, шум поднялся знатный, на весь мир. Тем не менее Карп на эту гениальную находку отреагировал крайне сдержанно: " Диктатор, да еще дохлый, то есть мертвый... Нет... на книгу с таким названием никто не раскошелится". Во всех издательствах архивы битком набиты отвергнутыми заголовками. Несколько лет назад Андре Бернар даже написал, можно сказать, приключенческую книгу под названием "А теперь нужно только придумать название", где описаны потрясающие факты. Оказывается, "Великий Гэтсби" Фицджеральда едва не был наречен "Яйцом на пиру Тримальхиона". (Тримальхион - имя одного богатенького выскочки из петрониевского "Сатирикона"). Свое "Возвращение в Брайдсхед" Ивлин Во хотел назвать "Пристанищем веры". Еще пример - книжка Вудворда и Бернстайна "Вся президентcкая рать"[Вудворд и Бернстайн - корреспонденты газеты "Вашингтон пост", чье журналистское расследование привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Р. Никсона. В 1974 г. они по материалам своего расследования выпустили книгу "Вся президентская рать". Это заглавие преднамеренно перекликалось с названием классической уже книги Р.П. Уоррена "Вся королевская рать", главный герой которой - циничный политикан], первоначальный вариант - "А в это самое время"[На самом деле в этом названии обыгрывается основная мысль романа Уоррена: "Все времена - это одно время", то есть все старо как мир]. Не мелькнет ли теперь в мыслях каждого из нас резонное сомнение: "Так бы мы им и поверили, хоть в то время, хоть в это"? Я продолжал насиловать свои хилые мозги и сотворил очередной шедевр: "Хвалебное слово Тому Клэнси". А что, мне лично понравилось. В этом ощущался налет таинственности, je ne sais quoi[Не знаю что (фр...
