5 Число для молитвы - десять мужчин - миньян. Евреи приписывают особую силу молитве в собрании десяти мужчин, по сказанному (Руфь 4:2): "Он взя..
- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
- "Жизнь моя, - пишет он в другом письме, - была очень плоской и благоразумной, - по крайней мере, в действии. Что касается внутренних переживаний, - о, это дело другое! Я истощился, скача на одном месте (je me suis use sur place. - курс. автора), как лошади, которых дрессируют в конюшне; это ломает им ноги". "Молодость моя, - пишет он еще, - была прекрасна по своим внутренним переживаниям. Огромная вера в себя, великолепные порывы души, что-то бурное во всей личности. У меня было сердце, широкое, как мир, и я вдыхал все ветры неба. А потом, мало-по-малу, я ссохся, заработался, завял. О, я обвиняю в этом только себя! Я находил удовольствие в подавлении своих чувств и в терзании сердца. Я отталкивал человеческие опьянения, которые мне представлялись. С остервенением я с корнем вырывал из себя человека обеими руками, - обеими руками, полными силы и гордости. Из этого дерева с зеленеющею листвою я хотел сделать колонну, совершенно нагую, чтобы на вершине ее возжечь, как на алтаре, я не знаю, какое небесное пламя". Мать Флобера однажды сказала ему: - Чрезмерная страсть к фразам иссушила твое сердце. И на эти убийственные слова он, высохший для жизни обожатель фраз, находит в сердце только такой отклик: "Великолепные слова! Муза должна повеситься от зависти, что не она их изобрела!" Можно умиляться на самоотверженную жизнь таких "подвижников искусства", как их многие называют. Для меня она представляется ужасною. Где же человек с его широкими, разносторонними потребностями души, где он сам, вне его книг? Как, наконец, не понять, что и творение писателя только тогда будет проникнуто живым трепетом и светом жизни, когда жизнь самого писателя действенна, глубока, ярка, звучит всеми доступными человеку струнами? А. О. Смирнова приводит в своих записках такие слова Пушкина: "Греки, может быть, писали меньше, чем мы, и даже наверное меньше. Это и отличает их от нас, современных людей. Мы слишком литературны, - в том смысле, что мы только писатели, что мы живем вне всяких человеческих и общих интересов... Это была счастливая эпоха, когда именно мало занимались литературой, а просто жили, - и жизнь создавала произведения, отражавшие ее". Флобер говорит: "Я истощился, скача на месте"... "У меня нет никакой биографии"... У Льва Толстого есть биография, - яркая, красивая, увлекательная биография человека, ни на минуту не перестававшего жить. Он не скакал на месте в огороженном стойле, - он, как дикий степной конь, несся по равнинам жизни, перескакивая через всякие загородки, обрывая всякую узду, которую жизнь пыталась на него надеть... Всякую? Увы! Не всякую. Одной узды он вовремя не сумеет оборвать... Но об этом после.
... - "Ну, - скажет эстетик, - если так, то все кончено.
Калитка навсегда сделается неприступною! Сквозь мою критику и твою поэзию ни
человек не пролезет, ни зверь не проскочит". И, обнявшись весьма крепко, как
обнимаются люди на могиле всего, что им дорого, наши последние могиканы во
весь дух побегут в лавку покупать себе микроскоп и химические реторты, как
маскарадные принадлежности, долженствующие спасти их от преждевременного и
непроизвольного погружения в спирт. История переродившихся экземпляров
исчезнувшей породы кончится тем, что оба, эстетик и поэт, женятся a la face
du soleil et de la nature {Буквально: перед лицом солнца и природы (фр);
здесь в смысле: вступят в свободный брак. - Ред.} на двух девушках,
занимающихся медицинскою практикою и приводивших в былое время своих
теперешних поклонников в совершенный ужас своим непостижимосолидным
образованием, своим неприлично-твердым образом мыслей и своим полнейшим
отсутствием женственной грации, то есть слабости, глупости и жеманства. Дети
этих двух счастливых пар услышат еще кое-какие темные толки об эстетиках и
поэтах, а внуки и того не услышат. Обе породы сделаются совершенно
неизвестными, как неизвестны нам теперь многие слизняки первобытного мира,
не оставившие после себя ни костей, ни раковин, ни других следов своего
бренного существования.
По многим отдельным чертам, рассеянным в моей пророческой импровизации,
читатель может заметить, что осуществление ее принадлежит еще весьма
отдаленному будущему; по всей вероятности, прадедушки и прабабушки
последнего эстетика и последнего поэта в настоящую минуту еще не находятся в
утробах своих матерей; но, несмотря на отдаленность решительной катастрофы,
зловещие признаки показываются уже и в наше время. Так, например, г. Фет,
решившись посвятить все свои умственные способности неутомимому
преследованию хищных гусей {4}, сказал в прошлом, 1863 году последнее прости
своей литературной славе; он сам отпел, сам похоронил ее и сам поставил над
свежею могилою величественный па..
