Сафо

Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно Слушает голос



И прелестный смех. У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться: Лишь тебя увижу, уж я не в силах Вымолвить слова.



Но немеет тотчас язык, под кожей Быстро легкий жар пробегает, смотрят, Ничего не видя, глаза, в ушах же — Звон непрерывный.



Потом жарким я обливаюсь, дрожью Члены все охвачены, зеленее Становлюсь травы, и вот-вот как будто С жизнью прощусь я.



Но терпи, терпи: чересчур далёко Все зашло…



Сверху низвергаясь, ручей прохладный Шлет сквозь ветви яблонь свое журчанье, И с дрожащих листьев кругом глубокий Сон истекает.



Приди, Киприда, В чащи золотые, рукою щедрой Пировой гостям разливая нектар, Смешанный тонко.



Я к тебе взываю, Гонгила,— выйди К нам в молочно-белой своей одежде! Ты в ней так прекрасна. Любовь порхает Вновь над тобою.

Всех, кто в этом платье тебя увидит, Ты в восторг приводишь. И я так рада! Ведь самой глядеть на тебя завидно Кипророжденной!

К ней молюсь я…



Стоит лишь взглянуть на тебя,— такую Кто же станет сравнивать е Гермионой! Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно Золотокудрой,

Если можно смертных равнять с богиней…



Между дев, что на свет солнца глядят, вряд ли, я думаю, Будет в мире когда хоть бы одна дева столь мудрая.



Словно ветер, с горы на дубы налетающий, Эрос души потряс нам…



…Те, кому я Отдаю так много, всего мне больше Мук причиняют.



Венком охвати, Дика моя, волны кудрей прекрасных…



Нарви для венка нежной рукой свежих укропа веток.



Где много цветов, тешится там сердце богов блаженных.



От тех же они, кто без венка, прочь отвращают взоры…



Эрос вновь меня мучит истомчивый — Горько-сладостный, необоримый змей.



И какая тебя так увлекла, в сполу одетая, Деревенщина? . . . . Не умеет она платья обвить около щиколотки.



Кто прекрасен — одно лишь нам радует зрение, Кто ж хорош — сам собой и прекрасным покажется.



Я роскошь люблю; блеск, красота, словно сияние солнца, Чаруют меня…



…но своего гнева не помню я: Как у малых детей, сердце мое…



Покрывал этих пурпурных Не отвергни, блаженная! Из Фокеи пришли они, Ценный дар…



Киферея, как быть? Умер — увы! — нежный Адонис! «Бейте, девушки, в грудь, платья свои рвите на части!»



Ты мне друг. Но жену в дом свой введи более юную. Я ведь старше тебя. Кров твой делить я не решусь с тобой.



А они, хвалясь, говорили вот что: «Ведь опять Дориха-то в связь вступила, Как и мечтала».



Эй, потолок поднимайте,— О Гименей! — Выше, плотники, выше! О Гименей! Входит жених, подобный Арею, Выше самых высоких мужей!



Все что рассеет заря, собираешь ты, Геспер, обратно: Коз собираешь, овец,– а у матери дочь отнимаешь.



«Невинность моя, невинность моя, Куда от меня уходишь?» «Теперь никогда, теперь никогда К тебе не вернусь обратно».



С амвросией там воду в кратере смешали, Взял чашу Гермес черпать вино для бессмертных. И, кубки приняв, все возлиянья творили И благ жениху самых высоких желали.



Свадьба Андромахи и Гектора …Глашатай пришел, Вестник Идэй быстроногий, и вот что поведал он:

Слава по Азии всей разнеслася бессмертная: «С Плакии вечнобегущей, из Фивы божественной Гектор с толпою друзей через море соленое На кораблях Андромаху везет быстроглазую, Нежную. С нею — немало запястий из золота, Пурпурных платьев и тканей, узорчато вышитых, Кости слоновой без счета и кубков серебряных». Милый отец, услыхавши, поднялся стремительно. Вести дошли до друзей по широкому городу. Мулов немедля в повозки красивоколесные Трои сыны запрягли. На повозки народом всем Жены взошли и прекраснолодыжные девушки. Розно от прочих Приамовы дочери ехали. Мужи коней подвели под ярмо колесничное,— Все молодые, прекрасные юноши ...закурилися ладаном.

В радости жены вскричали, постарше которые, Громко мужчины пеан затянули пленительный, Звали они Дальновержца, прекрасного лирника, Славили равных богам Андромаху и Гектора.



К Алкею Когда б твой тайный помысл невинен был, Язык не прятал слова постыдного,— Тогда бы прямо с уст свободных Речь полилась о святом и правом.

Источник: Библиотека классики клуба ЛИИМ

... Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услали на заготовку фуража - тогда фельдфебелю придется назначить меня. Йонас вытаращил глаза.
- И во время этой поездки ты намерен ускользнуть у старика из-под носа? Ну нет, ты точно спятил!
На это Шубкель, который все хорошенько обмозговал, возразил:
- Говорю же, тебе не о чем беспокоиться. До сих пор, из дружеского расположения, ты защищал меня от назначения в караул, а теперь - опять-таки из дружеского расположения - я прошу тебя это устроить. Тебе ничто не грозит, а я буду по гроб жизни благодарен и обещаю оказать любую услугу, какой ты от меня потребуешь.
Теперь Йонас сообразил, что Шубкель не шутит, и его даже пот прошиб.
- И ты думаешь, будто из дружеского расположения я помогу тебе подвести себя под прогнание сквозь строй?
- Ничего не поделаешь, дружище, я должен отсюда убраться. Исполни мою просьбу
- не будет беды ни для тебя, ни для меня. А если откажешься, придется искать другой, ненадежный путь - тогда, может статься, меня схватят и впрямь прогонят сквозь строй, и этот грех падет на твою душу. Шубкель продолжал уговаривать приятеля, а у капрала делалось все тоскливее и неуютней на душе, потому как он думал, что лишится друга. Но в конце концов он не мог больше противиться и скрепя сердце обещал Шубкелю исполнить его просьбу.
Ландграф, который был человеком въедливым и педантичным, строго различал большой и малый выезд. При большом он выезжал в карете, в сопровождении эскорта из гусар и приличного числа верховых офицеров. Но поскольку была зима, он отдавал предпочтение малому выезду: то есть ехал один в санях, где на козлах, рядом с кучером сидел только его гайдук. Однако сзади, на подножке, стоял гренадер с ружьем на караул, и так как в этом положении должен был он оставаться при самом жестоком морозе зачастую по многу часов, не имея возможности ухватиться за что-нибудь, когда сани подбрасывало на ухабах или при поворотах швыряло из стороны в сторону, он был пристегнут под коленями к двум железным ручкам - изобретение, которым ландграф очень гордился...